Александр Прозоров 
Репортаж о черном "мерседесе"

Аннотация

Реалистичные повести Александра Прозорова об обычном питерском журналисте, вынужденном по воле судьбы расследовать тяжелые преступления, не только доставят читателю удовольствие множеством неожиданных поворотов сюжета, но и предоставят возможность проверить свою находчивость. Кроме того, автор позволяет взглянуть на жизнь журналиста без лакировок и вспомнить реальности совсем еще недавнего времени, когда "мерседесов" на улицах было мало, бандитов – много, и каждый выживал, надеясь только на свои силы. 

Александр Прозоров

Репортаж о черном «мерседесе»

Репортаж о черном «Мерседесе»

Пролог

Солнце, едва прикрытое перистыми облаками, ярко светило над крышами, липкими от размякшего на жаре рубероида. Хлопотливо метались по Московскому проспекту машины, скучали мороженщицы под своими разноцветными зонтиками, шаркали ногами по асфальту увешанные сумками прохожие, на вполне приличном английском толковали о чем-то туристы перед ларьком с фальшивой «хохломой», звонко и радостно пели птицы. Никогда в жизни он не видел в городе птиц – разве только ворон, голубей и воробьев. Курицы еще мороженные на прилавках попадались. Но ни один из этих пернатых петь не умел, а тут – на тебе! Заливается кто-то, как влюбленный жаворонок. 
Главное, и жить-то птичкам певчим возле площади Победы негде. Раньше здесь, от Московского шоссе до Варшавской железной дороги, стояли яблоневые сады, но после начала жилищной застройки все сады вырубили в целях благоустройства, а вместо них посадили газонную траву и несколько чахлых кленов. Скворечника приткнуть некуда, не то что гнездо сплести. 
И все-таки неизвестная пичуга пела свой громкий гимн теплому летнему дню, полностью отдаваясь хорошему настроению, словно и у нее лежал в кармане новенький загранпаспорт. 
У Николая Ретнева этот чистенький, еще не потрепанный документ со штатовской въездной визой приятно оттягивал нагрудный карман рубашки. Последний день совковской жизни, последний раз он видит отъевшиеся морды ментов, сыплющиеся стены домов, гниющих в собственной блевотине алкашей, слушает ругань вечно недовольных баб. Завтра пузатый «Боинг» унесет его в свежую, сверкающую, ухоженную Америку. Унесет навсегда. 
Николай прошел вдоль «Пулковского» универсама, повернул к двадцатидвухэтажному дому, одному из той парочки, что «…символизируют собой ворота города для въезжающих гостей» – как говорят экскурсоводы. На лифте не поехал, а зашел с черного входа на пахнущую мочой, скрытую в полумраке лестницу, начал неторопливо подниматься. 
Вскоре стало светлее – солнечные лучи пробирались к пыльным ступенькам через распахнутые на каждом этаже двери. Преодолев почти два десятка пролетов, он начал задыхаться и вышел на балкон. Здесь, на высоте, воздух был свежее и прохладнее, а город казался всего лишь крупномасштабной картой: серые крыши, густые зеленые кроны; кое-где меж ними проглядывают плотные тропинки, а за зданием, похожим на школу, желтеет детская площадка, но малышни на ней нет – лето, все за городом. 
Завтра и он навеки покинет эти каменные джунгли. Его ждет Майями, теплое море, золотые пляжи. 
Николай перешагнул через перила и ступил на каменный карниз, идущий вдоль фасада. Карниз оказался довольно широким, почти со ступню, и двигаться по нему труда не представляло. Сейчас он обогнет дом вокруг, потом поедет домой, ляжет спать, а утром – в аэропорт, на белый «Боинг», к новой жизни! 
До угла Ретнев дошел без труда, но здесь остановился, плотнее прижался к нагретому камню стены и попытался закинуть ногу за угол. С первой попытки у него ничего не получилось. Николай придвинулся ближе к краю, почти нависая за край фасада, закинул сперва руку, стараясь зацепиться кончиками пальцев за еле ощутимые шероховатости, потом забросил ногу и, почти теряя равновесие, попытался ступить на карниз. 
Ступня скользнула вниз по гладкой стене, тело качнулось вперед, за пределы спасительного уступа, мгновенно вспотевшие ладони заскользили. В последней надежде он попытался впиться в бетон ногтями, но восстановить равновесие не могло уже ничего. Глазам открылся бесконечный простор, расстилающийся внизу, а в сознании с ужасающей ясностью вспыхнула вся необратимость происходящего. 
– Нет! – захотел крикнуть он, но горло уже не подчинялось обезумевшему разуму. 
– А-а-а-а-а!!! 
Все дружно вскинули головы, но успели увидеть только промелькнувшую тень и услышать мокрый шлепок со стороны въезда на автостоянку. 

Глава 1

Не знаю, что за паразит пролил масло прямо посреди проезжей части. Лично я хотел всего лишь объехать одну из колдобин, которыми так богаты наши питерские дороги. Может быть, чуть резче, чем следовало – но чего бояться на сухой и ровной дороге теплым летним днем? 
Заднее колесо начало немного заносить, и я сделал то, отчего мотоцикл всегда мгновенно выравнивается: прибавил газу. Чертово масло! Колесо провернуло, мотоцикл свалился на бок, и мы с ним, громко скрежеща, вылетели на встречную полосу, прямо под колеса черного «сто девяностого» «мерседеса». Затрещали [1] тормоза. Я ощутил, что кувыркаюсь по асфальту отдельно от своего «ИЖа», еще несколько раз перекатился с боку на бок и остановился. 
Буквально через пару секунд меня подняли сильные руки, сноровисто ощупали руки, ноги, ребра. 
– Ну что, цел? 
– Вроде цел, – ответил я. 
Болело плечо, правый бок и нога, но это так, пустяки, дешево отделался. Несколько синяков на память, и все. 
– Это хорошо, что цел, – кивнул высокий, коротко стриженный, плечистый парень в рубашке из мокрого шелка, просматривая мой бумажник, невесть как попавший к нему в руки. Деньги его не заинтересовали, права и техпаспорт тоже. Журналистское удостоверение он прочитал, и даже попытался сверить фотографию, но вряд ли мог рассмотреть под шлемом мое лицо. Одну из визиток, хмыкнув, сунул к себе в карман. Закончив обыск, оглянулся на машину: – Как там, Стас? 
– Бампер раскололся, – ответил, вставая из-за капота другой парень, похожий на первого как брат-близнец. – На полторы тонны баксов попали. 
– Слыхал? 
Это относилось уже ко мне, но я предпочел промолчать. 
– Опоздаем, Шура, – напомнил тот, которого звали Стасом. 
– Иду. – Парень кинул мне бумажник и предупредил: – Мы тебе позвоним. 
Дверцы «мерседеса» закрылись тихо, словно подушка на диван упала, звездочка на капоте подпрыгнула немного вверх и умчалась вместе с черным «купе» немецкого производства в сторону Обводного канала. Я поднял свой «ИЖ», откатил к обочине, поставил на подножку, присел рядом. На первый взгляд, все в порядке. Ну, дуга безопасности поцарапана, заднее крыло. Торец ручки «газа» продран до металла, зеркало свернуто. В общем, мелочи, на скорость не влияют. После первого же толчка кикстартера двигатель ровно зарычал. 
Я оглянулся в сторону скрывшегося «мерседеса», пытаясь представить, чем кончится эта история, потом махнул рукой, оседлал своего «конягу» и поехал к дому. 
Позвонили дня через три. Вежливо, без всякого намека на иронию, поинтересовались здоровьем, а потом попросили подъехать на Васильевский остров для разговора по поводу аварии. Я поехал. Какой смысл прятаться, если твои координаты и место работы все равно известны? Только на лишнее хамство нарвешься. По указанному адресу, посреди небольшого скверика, стоял любовно ухоженный трехэтажный детский садик. Ярко раскрашенные скамейки, качели, высокие бордюры из врытых в землю старых автомобильных покрышек, ровные песчаные дорожки, площадки для игр с горками, лестницами и миниатюрными деревянными башнями. Поначалу я даже засомневался, туда ли попал, но вскоре разглядел на третьем этаже закрытые жалюзи, и начал понимать в чем дело. 
Помнится, пришлось мне разбираться с жалобой нескольких пенсионеров из дома на Карповке, как раз напротив недавно открывшегося монастыря. Несчастных ветеранов труда злобные работники ЖЭКа в угоду взяточникам-буржуям пытались выгнать на улицу из красного уголка, в котором они коротали свой скромный досуг. Осмотрев в подвале изрядно зачуханную каморку, огороженную большими фанерными щитами с набившими оскомину плакатами по технике безопасности я, еле сдерживая выплескивающееся наружу негодование, направился в местную домовую контору. И там полная усталая женщина довольно быстро остудила мой праведный гнев несколькими фразами: 
– Пока ваши престарелые коммунисты под текущими трубами свой интернационал перед обедом поют, у меня три кровли уже рассыпались. Причем те же самые пенсионеры жалобами уже всю плешь проели. Я от двух торговцев, за право магазин открыть, потребовала ремонт крыши сделать, это раз, подвал они сами отремонтируют – не в гадюшнике же им бизнес свой разворачивать! – это два. Так что, если ваши старички перейдут со своими песнями в квартирки, то взамен получат полностью отремонтированный дом. Что для них важнее? 
Материал мой тогда не взяли, сказали, что наше дело неимущих защищать, а не бездельников из ЖЭКов поддерживать. Зато я прекрасно понял, каким образом среди развалин старого фонда появляются чистые и опрятные дома. Просто кое-где берут не на «лапу», а на «хозяйство». 
Въезжать через калитку в увитой душистым горошком оградке я не стал и обогнул садик кругом. Возле черного входа стояло несколько сверкающих иномарок, среди которых, возле двух замызганных «девяток», отдыхал запомнившийся мне «мерс». Я поставил мотоцикл рядом, пристегнул шлем к рулю велосипедным замком, немного пригладил волосы перед зеркалом заднего вида и направился к подъезду. 
Искать ничего не пришлось: в трех шагах передо мной дверь парадной отворилась, невысокий, но широкоплечий – как раз по габаритам проема – мужчина быстро прощупал меня с ног до головы цепким профессиональным взглядом и посторонился: 
– Вам на третий этаж, в приемную. 
На груди охранника, облаченного в пятнистый комбинезон и кирзовые, с высокой шнуровкой, ботинки, белел не лишенный остроумия значок: «Служба безопасности детского сада N32». 
В приемной, вопреки ожиданию, сидела не длинноногая острогрудая красавица за стеклянным столом, а слегка косоглазая, уже в возрасте, женщина, быстро стучавшая по клавиатуре компьютера. Справа от нее тихонько шуршал принтер, слева – сухо трещал факс, на столе за спиной высился большой ксерокс. Правда, ничего не делал. Не прекращая работы, женщина успевала зыркнуть то в одну сторону, то в другую: там распечатку с сообщением оторвет, здесь лист из принтера подхватит. Кроме того, она умудрялась время от времени снимать по очереди трубки трех телефонов, что-то там выслушивать, прижимая их к уху плечом, и молча кивать. 
Не решившись сбивать ее с ритма, я просто вытянул из кармана визитку и положил ей на стол. 
– Подождите минуточку, Валерий Алексеевич сейчас освободится, – указала она на диван меж двумя фикусами. 
Садиться я не стал, подошел к окну. Даже отсюда был виден наискось оторванный край бампера, отчего машина напоминала скукожившегося щенка с отвисшей челюстью. А так – вроде больше никаких повреждений. Может, обойдется? 
– Проходите, пожалуйста, – пригласила секретарша, и я решительно вошел в кабинет. 
Кабинет тоже не блистал роскошью: стены закрыты «жидкими» обоями, пол застелен линолеумом, потолок просто побелен, без всяких «фальш» или «натяжных». Пара книжных полок, обычный полированный стол с лампой дневного света. Если бы я не знал, сколько стоит «Био-самсунг» в углу и двадцатидюймовый монитор на столе, то подумал бы, что попал в нищую фирму, еле сводящую концы с концами. К тому же в кабинете отсутствовал сейф, а значит, эта обязательная для любого офиса бандура сделана потайной, причем очень качественно, что тоже немалых денег стоит. В общем – богатая контора, проповедующая аскетизм. 
Хозяин кабинета сидел за столом – лет пятидесяти, солидный, румяный, одет в темный, с зеленым оттенком костюм. Простенькие часы, похожие на «командирские», никаких колец или перстней на пальцах. Правда, заколка на строгом галстуке блеснула чем-то зеленым, и скорее всего, это было не бутылочное стекло. 
– Значит, любишь кататься на мотоцикле? – спросил Валерий Алексеевич, оглядев меня с головы до ног. 
– Самый лучший транспорт для города, – пожал я плечами. – Никаких пробок, в любую щель пролезет, бензина уходит мало, милицейский «радар» не берет – отражающая поверхность маленькая. И доставка: от дверей до дверей. Рекомендую. 
– А если дождь? 
– Ну, должен же быть у него хоть какой-то недостаток? К тому же, что плохо в дождь, то хорошо в жару: встречный ветерок обдувает, чем быстрее едешь, тем прохладнее, как бы солнце ни пекло. 
– Интересная мысль, – усмехнулся хозяин. – Небось и стоит дешевле кондиционера? 
Только теперь я обратил внимание, что в кабинете прохладно, а источника свежести опять же не видно. Это вам не совдеповский ящик в пол-окна, за такой кондиционер можно десять моих «ИЖей» купить. 
Я выглянул в окно. Стоит мой двухколесный, никуда не делся. 
– Да, да, – кивнул Валерий Алексеевич, – перейдем к делу. Значит, новый бампер стоит тысячу двести долларов, плюс работа, потеря внешнего вида и моральный ущерб. Итого, примерно шесть тысяч. Согласен? 
– Да он целиком больше пяти тысяч не стоит, – фыркнул я. 
– Может быть, – согласился хозяин. – Может быть, больше пяти тысяч он и не стоит… Но в Дрездене. А еще его нужно перегнать, растаможить, зарегистрировать. И получается уже не пять, а пятнадцать, правда? 
Валерий Алексеевич широко улыбнулся. Я в уме прикинул свои финансы: гараж в Авиагородке, даже вкупе с мотоциклом, на бампер к «Мерсу» не тянул. А больше у меня ничего не было. Разве только компьютер, да еще более старая дубленка, но они по нынешним временам больше трех бутылок пива не стоили. 
– Да ты не беспокойся, – угадал мои мысли хозяин, – у меня есть хорошие специалисты. Они в любом случае эти деньги с тебя получить сумеют. 
Меня его утешение почему-то не приободрило. 
Валерий Алексеевич немного подождал, потом открыл верхний ящик стола, вытянул газету и бросил ее на стол: 
– Твоя? 
Это была статья под громкой рубрикой «Расследование ЧП». 
Куда пропали отечественные лекарства? Не знаете? А я их нашел. Вот только расследовать оказалось нечего. Об этом кричали во все горло и питерский «Фармакон», и НИИ Онкологии, и Военно-Медицинская Академия, и все больницы. Кричали о том, что родная фармацевтическая промышленность дохнет, а лекарства, которые она может выпускать, за дикие деньги покупают за границей, о том, что уникальные препараты, которые заграница освоить не может, перестали производить вообще. Полный бред – наши больные вынуждены ехать на запад, искать там наши просроченные лекарства, в свое время поставленные на экспорт, и везти сюда. Препараты проверяют в лаборатории, продлевают им срок годности и используют. Думаете, это злобные происки иностранных конкурентов? Все намного проще. Просто, чтобы заказать наши препараты, нужно ехать в командировку в Санкт-Петербург, а чтобы французские… правильно. И никакие государственные интересы, никакие человеческие жизни этот маленький интерес маленького чиновника перевесить не могут. 
Статья вышла, статью прочитали, про статью забыли. Не изменилось ничего. Единственный повод для гордости – некоторые из читателей пошарили по своим аптечкам, нашли названные в материале лекарства и привезли в НИИ Онкологии. Хоть нескольких больных из тысяч удалось спасти. Так что за статью эту я не стыжусь. 
– Моя. 
– Мне понравилось, – он убрал газету в стол. 
– Спасибо, – пожал я плечами. 
– Пожалуйста. – Он немного подумал, потом кивнул: – Ладно, обойдемся без морального ущерба и потери внешнего вида. Поступим проще. Этот несчастный «мерседес» ты заберешь себе, и делай с ним что хочешь. Хочешь, ремонтируй, хочешь, продай, хочешь, так езди. Твои проблемы. А мне ты купишь точно такой же, чтобы я тоже ничего не потерял. Договорились? 
Я промолчал. Не знаю, какого года выпуска битая машина, но за относительно новую на рынке до пятнадцати тысяч долларов просят. Чуть старше – десять. При моих гонорарах, это все равно, что миллион. Жизней пять работать надо. 
– Соглашайся, – почти ласково посоветовал Валерий Алексеевич, – вдруг и вправду за шесть купить сможешь? Расходы получатся те же, зато с машиной останешься. 
– На «девяносто пятом» ездит? – как бы раздумывая, спросил я. 
– На «девяносто восьмом». 
– Дорого. 
– Зато какая машина! 
Машина, конечно, хорошая. Только вот если «специалисты» доброжелательного хозяина и смогут вытрясти из меня шесть тысяч долларов, то оставят без последних штанов на много, много лет вперед. Какие уж тут «мерседесы» с их «девяносто восьмым» бензином? 
Валерий Алексеевич наблюдал за мной с откровенным интересом, и ждал. Вот уж не знаю, чего. Наверное, того, что я раскушу потайную ампулу с цианистым калием и отброшу копыта у него на глазах, оставив без единого цента на память. 
– Есть, правда, еще один вариант. 
Воистину, телепат – второй раз мысли угадывает. 
А хозяин кабинета тем временем встал из-за стола и подошел к окну, заложив руки за спину. 
– Значит, так… – Некоторое время он колебался, потом с неожиданной щедростью предложил: – Давай, я тебе сразу доверенность на него выпишу, чтобы не сомневался? 
– Нотариальную или от руки? – как-то само собой выскочило у меня. 
– Можно и нотариально заверенную, – согласился он. – Только это будет чуть дольше. 
Я промолчал, спохватившись, что «оформляю» шкуру неубитого медведя. 
– Вызвать нотариуса? – спросил Валерий Алексеевич. 
– В другой раз, – пошел я на попятный. – Успеем еще. 
– Успеем… – Он опять надолго задумался, а потом резко перешел к делу: – Четыре дня назад один человек свел счеты с жизнью. Ретнев, Николай Викторович. Спрыгнул с двадцатидвухэтажного дома на площади Победы. Странно спрыгнул. И не с крыши – она закрыта, и не с лестничного балкона – лежал он рядом с углом дома. Дело это ведет следователь Соловьев, с Расстанной. Больше мне пока ничего не известно. А я хочу знать все. 
– Ну, так нужно обратиться к этому самому следователю Соловьеву и спросить у него. 
– Спроси. Только есть такое подозрение, что и он мало что знает… 
– Как-то все это не очень понятно, – закрутил я головой. – Можно обратиться в милицию, можно – к частному сыщику. Причем здесь я? 
– Как причем? – Хозяин вернулся за стол. – Тебе нужен «мерседес» или нет? А то ведь можно вернуться и к предыдущим вариантам… 
– Нет, так дело не пойдет, – рискнул возразить я. – Можно, конечно, использовать меня «втемную», но только тогда весьма мала вероятность получить нужный ответ, не говоря уж о том, что вполне может всплыть именно то, о чем вы тут так старательно недоговариваете. 
Минуты три Валерий Алексеевич задумчиво барабанил пальцами по столу, потом решился: 
– Скажем так, – начал он. – Гражданин Ретнев, погибший четыре дня назад, три дня назад должен был отправиться в Соединенные Штаты. Мало того, он уже успел приобрести билет и имел загранпаспорт. Согласись, не такое уж трагическое положение, чтобы выбрасываться из окна? А еще этот человек должен был вывезти некоторое, скажем так, имущество. Имущество, которое ему не принадлежит. Что еще хуже, оно принадлежит не только мне… А ведь самоубийцы обычно не забирают с собой накопленные капиталы, не правда ли? 
– А вы не пытались найти это самое «имущество»? Ну, там, на квартире, или… 
– Во всех «или», – перебил меня Валерий Алексеевич. – Не надо считать меня дураком. То, что можно было сделать без лишних глаз, мы сделали. «Имущество» отсутствует. Я хочу знать, где оно. Сложность в том, что, начни я поиски по обычным каналам, моя заинтересованность в гражданине Ретневе вполне может всплыть наружу, а вместе с ней и факт пропажи «имущества». Тогда мои «неприятности» рискуют стать «большими неприятностями». Ты меня понял?.. 
Ему явно хотелось добавить «кретин», но он сдержался. 
– Этот вопрос должен разрешить человек, достаточно далекий от круга моих, скажем так, знакомых… Человек, далекий даже от меня. Вопросы и любопытство которого никак на меня не проецируются… 
– Маленькое уточнение, – перебил я его, почуяв, что, чем дольше он объясняет мне очевидную вещь, тем больше сомневается в моих умственных способностях. – Вас больше интересует вопрос «имущества» или гражданина Ретнева? 
– Колю мне тоже жалко, – искренне вздохнул он. – Пяти дней тебе хватит? 
    – Я попробую. 
Выйдя из дома, я запихал визитную карточку Якушина Валерия Алексеевича поглубже во внутренний карман, напялил шлем, снял мотоцикл с подножки, сел сверху и только после этого попытался понять, в какую историю ввязался. В наличии имелся джентльмен, утерявший некое имущество. Происхождение «имущества» явно не менее сомнительно, нежели происхождение капиталов всех членов нашего правительства [2] , поэтому обращаться в милицию пострадавший не хотел. Попытка джентльмена найти пропажу самостоятельно могла привлечь внимание истинных владельцев, и тогда мой гостеприимный хозяин рискавал оказаться в столь же неприятном положении, в каком я сегодня оказался перед ним, а потому Валерий Алексеевич хотел сделать вид, что у него все чудесненько, все спокойненько и сидеть на попе ровно, – для вынюхивания требовался кто-то другой, совершенно посторонний, внимания к себе не привлекающий и, лучше всего, вообще незнакомый со всей этой кухней – а то ведь продаст тайну моего работодателя как раз тем, от кого он ее так старательно пытался скрыть. С этой точки зрения предложенный гонорар – я покосился на отливающий глянцем «мерседес» – казался вполне разумным. Сыскное агентство меньше не возьмет. К тому же, агентство за деньги в лучшем случае отчитается, но уж назад точно не отдаст, а на мне в случае неудачи зло всегда сорвать можно, да еще и должок вытрясти. 
С другой стороны, мне терять тоже нечего. В худшем случае, с меня опять начнут вежливо выжимать компенсацию за аварию – с мясом и кровью. В лучшем… Когда еще такой случай представится? 
Вот только, как узнать, что случилось с гражданином Ретневым? Хотя, может, следователь уже успел все раскопать? Как там его… Соловьев, что ли? 
С органами расследования мне приходилось иметь дело только раз, когда я своими собственными глазами увидел, как недалеко от проспекта Славы строго одетая дама средних лет уложила на землю и повязала взрослого мужика. Оказалось, это был вор, застигнутый ею в прихожей родной квартиры. Звали женщину, помнится, Тамара Юсуповна. Вот нас троих и загребли в обшарпанное здание на Расстанной улице. Меня – для дачи свидетельских показаний. 
То, что представительница слабого пола «замела» матерого рецидивиста, удивления не вызывает, – женщины наши, как известно, скаковых лошадей останавливают и по горящим избам постоянно бродят, – а вот две украденные, и потом отбитые в честном поединке шубы у пострадавшей изъяли в качестве вещественного доказательства, и она их потом полгода назад получить не могла. Вот и сдавай после этого преступников в милицию. Хлопот больше, убытки те же. 
К моему счастью, следователь Соловьев оказался на месте – если, конечно, сонный ефрейтор в каморке у дверей его ни с кем не перепутал. Я быстро поднялся на второй этаж, нашел двести двенадцатый кабинет, постучал, и сразу заглянул, чтобы разведать обстановку. Внутри комнаты стояли шкаф и два стола, на одном из которых громоздилась допотопная печатная машинка, очень напоминающая «Украину». На этом чуде отечественной механики пытался работать мужчина лет тридцати, в светлой рубашке с коротким рукавом. К своим годам мужчина успел обзавестись обширной лысиной, которая блестела от крупных капель пота – то ли голова перегревалась от напряженной умственной деятельности, то ли просто человек от жары мучился. В открытое окно веяло не свежестью, а зноем, обильно сдобренным выхлопными газами, и крепко жарило полуденное солнце. 
– Вы не подскажете, где найти следователя Соловьева? 
– Я Соловьев, – буркнул он, не отрываясь от машинки. 
– Газета «Час Пик», Стайкин Сергей Александрович. Это вы ведете дело Николая Ретнева? 
– Ретнев, Ретнев… – зажмурился он. – А, помню. Не веду, а вел. Дело закрыто. 
– Как закрыто? – опешил я. 
– Обычно. За отсутствием состава преступления. Самоубийство. 
– Но, подождите… – забеспокоился я. – Он же лежал на углу дома, туда невозможно допрыгнуть с лестницы, а крыша была закрыта. 
– Мог дойти по карнизу. Был там такой. На шестнадцатом этаже, кажется. 
– Зачем самоубийце ходить по карнизу? 
– А хрен их разберет. Следов насилия на теле нет, предсмертная записка есть: «Не могу расстаться с родиной». В Америку он собирался линять. Барахло все продал, квартиру. По его адресу только паркет да предсмертная записка осталась. Так что все чисто. 
– Постойте, – попытался я взять разговор в свои руки. – Если человек собирался лететь за границу, у него должны были быть собраны вещи, деньги, документы. Где все это? 
– Слушайте, – наконец заинтересовался он. – А откуда у вас такое внимание к этому делу? 
– Согласитесь, – достал я журналистское удостоверение, – не каждый день прохожим на головы люди падают. Вот читатели и любопытствуют, что и как. 
– Его вещами тоже читатели интересуются? 
– Вы же сами сказали, что нашли его квартиру пустой, – напомнил я. – Концы с концами не сходятся. 
– Это уже не его квартира. – Вспыхнувший было в глазах следователя огонек погас так же быстро, как и появился, и он опять сосредоточился на печатной машинке. – Барахло он вполне мог сдать в камеру хранения, или еще где оставить. Всплывет потом, как невостребованное имущество. 
– И вы не пытались узнать, где оно, почему он по карнизу гулять отправился? 
– Слушай, парень, – не выдержал следователь. – На мне двадцать девять дел висит. Если буду обсасывать каждое, как леденец, на них десяти лет не хватит. Передай своим читателям, что у одного из эмигрантов от радости крыша съехала, и он к светлому будущему своим ходом полетел. Есть еще вопросы? Нет? Тогда иди отсюда. Без тебя головной боли хватает. 
На улице удалось найти немножко прохлады только в тени деревьев Волковского кладбища. Я сел на скамейку перед входом, откинулся на спинку и закрыл глаза. 
Итак, узнать все «на халяву» не удалось. Теперь нужно придумать, что делать дальше. 
Про журналистские расследования мне самому не раз приходилось читать романы и смотреть фильмы. Вот только там никогда не объяснялось, каким образом эти лихие рыцари пера ухитряются не опухнуть с голоду, по месяцу гоняясь за каждой строчкой, если за машинописную страницу в газете платят два доллара. И то только после опубликования. На всякий случай уточню, что материалы размером больше двух-трех страниц не принимаются, и даже знаменитое «расследование», так понравившееся Валерию Алексеевичу, пришлось втискивать в пять листиков формата А-4 – да и такую исключительную роскошь позволили лишь ради убойного содержания. Итого: десять баксов. А данные я собирал почти четыре дня. 
Впрочем, в книжках как-то не встречаются и следователи, ведущие двадцать девять дел одновременно. 
Я достал блокнот, открыл последнюю страницу и записал все, что удалось узнать: 
1) Ретнев Николай Викторович. 
2) «Не могу расстаться с родиной». 
Вот, кажется, и все. То, что «имущество» исчезло, и так ясно. Маловато для выводов. Я почесал ручкой за ухом и добавил: 
3) Странно прыгает. 
Однако озарения все равно не настало. 
    Интересно, а слово «Родина» в своей записке Ретнев с большой буквы написал, или с маленькой? Если сам прыгал, то наверное с большой. Однако исправлять в блокноте я ничего не стал. Никогда не поверю, что для эмигрантов родина с большой буквы начинается. 

Глава 2

Дома я вытащил с полочки под подоконником кипу старых блокнотов, сложил их рядом с собой на диване и принялся перелистывать, в надежде на то, что в голову забредет какая-нибудь умная мысль. Мысль не приходила. Не появлялась, не стучалась, не звонила. Не оставляла записок. Взамен возникали образы. В основном видения того, как «специалисты» Валерий Алексеевича могут добывать финансовые средства из несостоятельных должников. Не знаю, кому как, а мне известна только одна схема, классическая: утюг спереди, а паяльник сзади. Каждый раз в заднем проходе начинало неприятно чесаться и я принимался лихорадочно перебирать старые записи. Увы, помочь они мне никак не могли. И главная проблема заключалась в том, что я привык записывать то, что рассказывают, а не вынюхивать то, что скрывают. 
Тем, у кого при слове «журналист» тут же возникает образ великолепного Пандора [3] , советую открыть любую ежедневную газету. Из уголовной хроники вы почти наверняка обнаружите от силы пару заметок, причем скорей всего – пересказ сводки ГУВД. Остальное пространство занимают информашки о том, что было, что будет; статья о замечательном человеке, стоны по транспорту, плачь о лекарствах, немножко политической ругани, пара полезных советов, душевный материальчик о хорошем и положительном, и очень похожий – о плохом. Так вот, уголовщина и политика, – это не ко мне, к этой кормушке «черную кость» не подпускают, а все остальное – имею честь представиться: Стайкин, Сергей Александрович, газета «Час Пик», отдел социальных проблем. Что унюхаю, о том и пишу, – могу про помойку, могу про вернисаж, могу про лекарства, могу и про асфальт, каждый день новое, из расчета по два доллара за опубликованную машинописную страницу. 
Я захлопнул блокнот, швырнул его в стену и откинулся на жалобно скрипнувшую спинку дивана. 
Нет, конечно, у меня, как и у всякого репортера, бывали свои громкие расследования, – но это когда все орут в полную глотку: «Держи вора!», а внимания никто не обращает. А тут ты как раз мимо проходишь, глазками зыркаешь, ушками поводишь, и карандаш наготове… И с лекарствами так было, и с гуманитарной помощью. Все знают: крадут. Просто никто внимания не обращает. Расследуй – не хочу, никто даже на ботинок не плюнет, всем начхать. Еще и кофе нальют, чтобы не так скучно было. А здесь… Будь ты хоть журналист, хоть токарь, хоть библиотекарь, хоть малиновый орангутанг с верховьев Амазонки – никаких шансов. 
Сразу стали вспоминаться разные боевики, где главному герою на первой же странице бьют морду, дабы не совался куда не следует. Счастливчики. Стукни меня сейчас кто-нибудь по носу – появится хоть мизерная зацепка. А так – глухо. 
Я слазил в карман куртки за блокнотом, открыл на последней странице. Там хранилась вся добытая информация: 
1) Ретнев Николай Викторович.  
2) «Не могу расстаться с родиной»  
3) Странно прыгает.  
Небогато. Я взял ручку и приписал: 
«В случае моей гибели даю согласие на то, чтобы мои органы использовались в качестве донорских». 
Может, хоть какая польза будет, если «специалисты» Валерия Алексеевича окажутся слишком напористыми. Впрочем, если снаружи погладят утюгом, а изнутри паяльником, органов может и не остаться. 
Я сходил к книжной полке, снял томик «Записок о Шерлоке Холмсе», полистал. Если верить Конан Дойлю, мне надлежало пару суток подымить табаком в запертой комнате и хорошенько подумать над собранными доказательствами. Тогда ответ явится сам собой. Увы, я не курю, а потому поставил британского гения обратно, к «Словарю синонимов» и «Шри Ауробиндо», и опять взялся за старые записи. 
В большинстве своем здесь попадались лекарства: цены, аптеки, производители. Иногда – благотворительные организации. Пара церквей, одна секта. Заметка про некоего «Сибирского самородка», очень лихо нагревшего небольшое питерское издательство и довольно известного английского философа. Таблица «продления жизни», где я пытался свести воедино медицинские советы о том, какие продукты полезны для здоровья, а какие вредны. Проштудировав три справочника, я обнаружил, что все полезные продукты крайне вредны для здоровья, и наоборот, после чего бросил сие занятие. Нашел схему самодельной антенны ДМВ. К сожалению, к этой схеме у меня не хватало телевизора. Адреса и телефоны нескольких строительных фирм. Это к материалу о жилищных проблемах. Здесь тоже воруют все, но получается у них как-то по кругу, а потому и убытков никто почти не несет – только транспортные расходы. Несколько страниц, усеянных жирными параграфами: просто значки § с добавленными трехзначными числами и комментариями из двух-трех слов, значение которых уже улетучилось из памяти. Все это озаглавливало имя, фамилия и телефон. 
И тут меня словно обдало холодной водой: да вот же оно! Вот он, мой маленький шанс! 
Ольга Панаетова на момент нашего знакомства работала судьей в Смольнинском районе. Именно она вопреки Жилищному кодексу оказала в иске Кировскому заводу, пытавшемуся совершенно законно выселить свою бывшую работницу – женщину с двумя детьми – со служебной жилплощади. Не поднялась у Оленьки рука выгнать бедолаг на улицу. Завод ее решение обжаловал, но суд высшей инстанции оставил приговор в силе. Вскоре после этого Ольга уволилась и подалась в адвокатуру. Злые языки утверждают, что она была единственным судьей, не бравшим взятки, и ее просто выжили, как «белую ворону». Надеюсь, все не так. Не хочется верить, будто правосудием заправляют одни жулики. В конце концов, ведь не только у нее хватило совести защитить человека от закона?! В силе приговор оставил уже совсем другой представитель юридической касты. 
Кто еще даст совет, с какого конца браться за дело, как не судья, рассмотревший десятки, если не сотни дел? Главное, чтобы телефон с тех пор не поменялся, а то ведь не найти будет. 
– Алло? 
– Добрый вечер. 
– Здравствуйте. 
Голос женский. Ее или нет, я уж и не помнил, а потому на всякий случай спросил: 
– Панаетову Ольгу можно к телефону? 
– Я слушаю. 
– Здравствуйте еще раз. Это Сергей Стайкин, из «Часа Пик». Помните? 
– Помню… – голос ее заметно напрягся. – Что у вас случилось? 
– Почему сразу случилось? – кольнула меня обида. – Неужели нельзя позвонить просто так? Узнать, как человек живет, что у него изменилось, что появилось нового. 
– Вы знаете, Сергей, – вздохнула она, – когда после долгого перерыва вдруг вспоминают про знакомого адвоката, это обычно означает только одно. Поэтому, чем быстрее и яснее вы изложите, в чем возникли сложности, тем быстрее я смогу помочь. 
– Да у меня действительно ничего не случилось! Просто я хотел спросить совета у опытного человека. Разобраться нужно тут с одним вопросом… 
– Ну, вопросом, так вопросом, – не стала спорить она. – Вы знаете тринадцатую юридическую консультацию? На Васильевском острове? Подъезжайте туда завтра, к десяти часам. Вас устроит? 
– Вполне, – кивнул я. 
– Тогда до завтра, – и она повесила трубку. 
Мне оставалось только выпить бутылочку пивка под сочную копченую скумбрию и завалиться спать. 
Интересно, Валерий Алексеевич ведет отсчет с сегодняшнего дня или с завтрашнего? 
Хорошо, пришло в голову купить, – ради встречи после долгого перерыва, – красивую алую розу, а то ведь опозорился бы, как сопливый студентик… 
Тринадцатая юридическая консультация находится на Большом проспекте. Некий прижимистый хозяйственник ухитрился втиснуть ее в обычную квартиру из старого фонда, немного расширив коридор и врезав замок в дверь туалета. Подрулил я туда минут за десять до встречи, пристроился на стуле у стеночки и попытался вспомнить, как эта самая Ольга выглядит. Раньше мы сталкивались только в секретариате суда. Она сидела там за массивным, постоянно заваленным папками, книгами и толстыми журналами столом. Довольно упитанная, с длинными бесцветными волосами, да и вся какая-то блеклая. 
И тут вдруг входит статная, подтянутая женщина в подчеркнуто облегающем красном костюме, с короткими светло-золотыми кудрями, кивает мне и говорит: 
– Здравствуйте, Сергей. 
Не помню, отвисла у меня челюсть или нет, но язык отнялся совершенно точно. 
Когда такие женщины появляются в детективах Чейза, то это означает, что герой втюрится до клинического идиотизма, будет подставлен, предан, заложен и истреблен, и умрет со словами поруганной любви на устах. В общем, любой мужик, увидев нечто подобное, должен немедленно разворачиваться и уносить ноги, однако в тот миг я этого не сообразил. Я просто опешил от неожиданности и смог только механическим движением протянуть ей цветок. 
– Идем, – кивнула она на ближайшую дверь. Даже «спасибо» за розу не сказала. 
Кабинет не превышал размером того канцелярского стола, за которым она сидела в секретариате. В крохотную конурку непостижимым образом поместили маленький письменный стол и два стула, после чего оставшегося свободным пространства едва хватило на одежную вешалку. 
– И что у вас случилось? – устало спросила Ольга, усаживаясь лицом к двери. 
– Да, в общем-то ничего. Просто нужен небольшой совет. 
– Сергей, – она демонстративно посмотрела на часы. – В три у меня на Фонтанке процесс, а к нему нужно успеть получить еще две справки. Поэтому давай не будем тянуть, а сразу перейдем к делу. Я адвокат, мне, как врачу, обо всем рассказывать можно. Такого наслушалась, уже ничем не удивишь. 
– И все-таки мне нужен всего лишь совет. – Я успел немного свыкнуться с ее новой внешностью и говорил почти спокойно. – Один мой знакомый упал с шестнадцатого этажа. 
– Свидетели есть? 
– Чего? 
– Того, как все случилось, – несколько раздраженно уточнила она. 
– Да нет, – пожал я плечами. – Только те, кто снизу был. 
– Вскрытие делали? 
– Наверное. Следователь говорит, никаких следов насилия. Значит, делали. 
– Наркотики, алкоголь? 
– Вроде, ничего… 
– Это хорошо, – кивнула она. – А то по пьянке порою такое вытворяют… Сами потом не верят. 
– А еще он оставил записку. «Не могу расстаться с родиной». 
– Сам писал? – тут же насторожилась Оля. 
– А кто же еще? – удивился я, и вдруг сообразил: – Да ты что, думаешь, это я его из окна выкинул? 
– Нет, не думаю, – покачала она головой. – При наличии предсмертной записки и таких результатах вскрытия дело даже в производство не возьмут. Явное отсутствие состава преступления. 
– Уже не взяли, – подтвердил я. – Считают самоубийством. Вот тут мне и нужен совет. 
Я запнулся, подбирая слова, а потом предельно коротко объяснил: 
– Это убийство. Мне нужно найти преступника. 
– Ты, Сережа, на своих репортажах совсем голову потерял. Какой преступник? Ты ведь только что все факты изложил. Нет состава преступления. 
– Есть, – попытался доказать я. – Человек собирался эмигрировать, у него уже загранпаспорт в кармане лежал, билет на самолет. Какой смысл ему прыгать? 
– Там же записка имеется, – улыбнулась она уголками губ. – В ней все написано. 
– У него пропало все имущество. 
– Это вполне естественно. Не будет же гражданин мебель с собой везти? Он все имущество реализовал. Превратил в деньги. 
– Оля, – попытался уговорить я. – Ты просто поверь мне на слово. Я совершенно точно знаю. 
– А где доказательства? 
– Ты – мое доказательство! – не выдержал я. – Оля, ты же адвокат, бывший судья, у тебя огромный опыт. Я знаю, совершенно точно знаю, что это убийство. Забудь ты хоть на минуту свои привычки защитника, посмотри с другой стороны. Это убийство! Как мне найти эти самые «доказательства»?! 
– Да, как бы и искать нечего… – она ненадолго задумалась. – Есть в твоих словах одно маленькое звено… Мебель… В тот момент, когда человек превратил все вещи в деньги, ограбить его удобнее всего. Но вот записка? Результаты вскрытия, опять же. Нет, – решительно тряхнула она головой. – Бездоказательно. Слишком уж все получается притянуто. Твоего «убийцу» любой бы суд оправдал, хоть ты с понятыми и вещественными доказательствами в руках его лови. Чистое дело. 
– Оленька, – постарался я удержать ее мысль в нужном русле, – а что бы тебя, как судью, заставило усомниться в факте самоубийства? Такая вот странность: он не под балконом упал, он, похоже, сперва по карнизу в сторону отошел. 
– Ну, это как раз в пользу подозреваемого говорит. Ведь не мог же он вместе с жертвой по карнизу разгуливать? Как считаешь, Сережа? А вот на счет усомниться… – она поправила волосы и попыталась было встать, но не хватило места. – Если бы таких, или похожих случаев обнаружилось несколько, то это уже повод для возбуждения расследования. Хотя, маловероятно. Как адвокат, я списала бы на совпадение, и все. 
– Значит, – подвел я итог, – нужно искать похожие случаи самоубийств? 
– Попробуй, – пожала она плечами. 
На улице рядом с моим «ИЖом» стояла белая старенькая «единичка», очень похожая на ту, на которой меня однажды подвозил олин отец. А может, это именно она и была. Я запоздало вспомнил, что не сказал своей давней знакомой ни одного комплимента. А мог бы и постараться ради внимания такой женщины. 
Ладно, еще увидимся. 
Издательство газеты «Час Пик» удобно устроилось на Невском, напротив метро «Площадь Восстания». Нашу вывеску там трудно не заметить. Под вывеской арка во двор, справа модная дверь из окованного стальной рамой стекла. Жизнь здесь течет волнами: то мы жиреем, как медведь перед спячкой, отстегиваем сотрудникам путевки выходного дня на Канарские острова [4] и облицовываем лестницу белым мрамором, то внезапно скучнеем и считаем дни до неминуемого банкротства. Поскольку кормят меня ноги, лично я бываю здесь редко, да и то дальше нашей четыреста девятой комнаты обычно не хожу. Во времена блаженные у нас тоже собирались сделать евроремонт, ободрали все стены, начали белить потолок, потом пошли очередные разговоры о близком конце, все остановилось, и остался отдел социальных проблем драным навеки. 
Люди здесь подобрались опытные, закаленные жизнью. Каждый раз, когда в стране начинаются волнения или беспокойства, все они как-то дружно оказываются за границей в командировке или в отпуске. Причем всегда в таких странах где и политического убежища попросить приятно. А перед президентскими выборами на работу вообще явились только двое: я и эхо. 
В начальники нашему отделу досталась Таня Часнова – миниатюрная леди, которая всегда носит только строгие английские костюмы с широкими плечами, высоко взбитую прическу и вообще очень старается выглядеть суровой дамой. Получается плохо: человек она мягкий и дружелюбный. Но время от времени вдруг вспоминает, что должна руководить подчиненными и начинает «крутить нам хвоста». Так, однажды, когда я кропал материальчик о выставке народного творчества, она вдруг начисто забыла свой собственный афоризм: «Журналист должен уметь работать с телефоном, иначе ему никаких ног не хватит!», заявила, что собеседника нужно видеть лично (мне, а не ей) и отправила в даль светлую. И пришлось мне, бедному, ради блеклого двухдолларового репортажа три часа сидеть в куцем ателье рядом со Смольным. В другой раз она нежданно спохватилась, что журналист должен уметь работать с письмами, всучила жалобу какого-то чудика на плохую работу телевизора и дала три дня на все. Правда, надо признать, материал «О бедной антенне замолвите слово» к моему изумлению получился великолепный, благодаря своей (или моей) гениальности он был зачислен в разряд нетленки [5] и напечатан без единой купюры (что редкость), хотя и превышал максимально разрешенный размер в полтора раза. 
Головные боли нашего города вытягивают вместе со мной три милые женщины: Леночка Прувкина, бывший поэт, диссидент и кочегар котельной Мариинского театра, трудолюбивая и правильная до изумления, и очень близко к сердцу принимающая все беды нашего трудного времени. Когда на газету надвигался очередной финансовый кризис, ей пришлось поработать в рекламе, после чего она заказала перепланировку своей коммунальной на тот момент квартиры. Мои осторожные намеки на то, что если простой кочегар может заказать себе евроремонт, то жизнь, видимо, не так уж и плоха, Лена отмела с порога. Она продолжает верить в то, что человек не должен думать о себе сам. Его должно спасать от всех бед государство. 
Наташа Сабельская, по совместительству учитель и психолог, та самая, которая опубликовала самый оптимистический прогноз нашего общего будущего: оказывается, нашу ситуацию полуголодные ученые смоделировали на травяных тлях – тех самых, которых «одомашнили» муравьи. У этих тлей, как известно, в ходе эволюции даже лапки атрофировались. Так вот, коварные экспериментаторы муравьев убрали. Думаете, все тли погибли? Нет! Десять процентов выжило, и даже отрастило себе новые ножки. Так что, вымрем не все… Наташенька на своей собственной шкуре убедилась в том, что все журналисты – сволочи. К ней как-то подружка пришла, с радио, и разговорились они о проблемах образования. В кармане у подружки оказался диктофон. По ленинградскому радио почти полгода шла передача «Беседы со школьным психологом», а Наташа за все это получила аж пять долларов. 
И, наконец, Женя Тыльева. Ее биография длинна, извилиста и неправдоподобна – достаточно сказать, что в ее трудовой книжке числится даже должность «Дирижер национального чукотского хора» – в тоже время она непостижимым образом выглядит лет на восемнадцать. Этакая глупенькая наивная девчушка. В свое время на такую наружность купился заместитель ныне забытого мэра города Анатолия Собчака товарищ Мутко. Он похвастался, какой прекрасный дом построил для инвалидов и ветеранов, предложил написать об этом подвиге городской администрации. Женечка съездила и написала. Честно и подробно, с фотографиями и комментариями… Бедного Мутко потом полдня в Смольном валерьянкой отпаивали. С тех пор он стал с милой девушкой очень вежлив и скромен. Боялся, видно, что может быть и хуже. 
А еще в нашем издательстве имеется душа. Выглядит она женщиной, приближающейся к бальзаковскому возрасту, и носит вполне конкретное имя – Любовь Ивановна. Именно она, когда на Восьмое Марта мы рискнули на первой полосе поместить фотографию обнаженной девушки, на возмущенный звонок: «Почему вы над обращением мэра голую тетку напечатали?!» гордо заявила – «Если бы не обнаженная женщина, то обращение мэра вообще бы никто не заметил!» Какова Любовь Ивановна из себя, знают все – потому, что когда фотографам нужно вклеить куда-нибудь изображение руки, глаза, или коленок, бегут они именно к ней. Вполне можно навырезать из газет детальки и склеить полный портрет. Она следит за тем, чтобы автор каждой, даже анонимной, заметки был выявлен и соответственно вознагражден – в смысле гонорара. Она всех знает, всех помнит, для каждого всегда найдется теплое слово, всегда готова помочь, и не только советом. Она… да, впрочем, разве можно рационально объяснить, что такое душа? 
– Здравствуйте, Любовь Ивановна. 
– Привет, – она придвинула ко мне пачку свежих газет. – У тебя сегодня, вроде, бенефис. На третьей странице сразу четыре твои заметки напечатали. Одну с именем и фамилией, одну только под именем, одну с инициалами, одну вообще без подписи. Так что, поздравляю. 
– Спасибо. – Я стащил себе сразу два экземпляра и спросил: – А начальство здесь? 
– После обеда будет. Премию хочешь по такому случаю попросить? 
– Дождешься у нас премиальных, как же, – усмехнулся я. – У меня интерес попроще. Скажите, Любовь Ивановна, а у нас есть связи с милицией? 
– Не то слово! Отношения у нас с ними почти семейные [6] . 
– Любовь Ивановна, а нельзя ли посмотреть, что у нас имеется по суициду? Не общую статистику, а те случаи, что в сводку попадали? 
– Так сходи к Костику, посмотри. 
– Любовь Ивановна! – взмолился я. – Вы же знаете, что за бордель у них на компьютере! Половину информации они переврали, половину потеряли! – и как мог невиннее намекнул: – А здесь, за дверью, все девственное и нетронутое, как утренний снег в брачную ночь. 
– В какую ночь? – уточнила Любовь Ивановна. 
– В зимнюю. 
– Ох, – покачала она головой, – Подведешь ты меня под монастырь… 
– Секундное дело, Любовь Ивановна, – я оглянулся в коридор и опустился на колени. – Горю! Пропадаю! 
– Ты ничего не напортачишь? 
– Все на ваших глазах, Любовь Ивановна. Только посмотреть. 
– Ну ладно, только на одну минуту. 
На самом деле меня смущал не информационный бардак в криминальном отделе. Просто я готов поклясться, что к ним доходит в лучшем случае треть того, что шефу от мужа перепадает. К тому же у Костика стоит «Макинтош», а он похож на мою любимую Ай-би-эмку не больше, чем носорог на бегемота. Ни хрена не разберешь! 
Любовь Ивановна достала из ящика ключ и собственноручно открыла мне дверь в сокровищницу. 
Я торопливо кинулся к оставленному включенным компьютеру, сходу задал команду поиска по тексту: слова «самоубийца»; «самоубийство»; «суицид». Пока машина трещала винчестером, достал бумажник, в котором, как и у всякого нормального человека, всегда лежали на всякий случай права, техталон и чистая трехдюймовая дискета, сунул ее в дисковод и сбросил себе все, что удалось наковырять в памяти. Остановился, пытаясь стряхнуть суетливость, и заставил себя четко обдумать – все сделал правильно, или чего-то забыл? Потом опять задал программу поиска и ввел новый ключ: «Не могу расстаться с родиной». «Вывалилось» еще несколько файлов. Вот теперь точно все. 
Я от всей души поцеловал Любовь Ивановне руку и рванул домой. 
От разгребания всех этих историй у меня осталось такое чувство, будто я очень долго ковырялся в помойке. Никогда не думал, что человек может быть столь изобретателен при сведении счетов с жизнью. Люди жрут все, что пролезает в горло, от пачек аспирина до закатанных в хлебный мякиш иголок, пьют тосол и тормозуху, режут вены, но большинство душится, причем самыми невероятными способами. Ладно, вздернуть свое бренное тело на стреле башенного крана, – но как можно повеситься на дверной ручке? Или на трубе парового отопления? Много любителей надышаться газом. Те, кто торопится, суют голову в духовку, кто любит удобства – укладываются в постель. 
Помнится, в студенческие годы у нас несколько раз возникали споры, является самоубийца смелым человеком или трусом. Очень многие считали – чтобы взглянуть в глаза смерти, нужна немалая отвага… Их бы сейчас сюда, носом в монитор ткнуть. 
Отец семейства утопился в ванной, потому, что не мог прокормить жену и двух детей. Можно подумать, теперь им стало легче. Некий мужик застрелился, когда узнал, что его вклад сгорел вместе с банком. Непонятно, кто для кого придуман, человек для денег или деньги для человека? Ладно бы бизнесмен какой, которому, как мне, без баксов паяльник в заднем проходе светит, а то ведь автослесарь, на новую иномарку копил. Молодой кретин напился карбофоса, когда узнал, что у него спид. Странное решение. Если так не хочется умирать, то зачем травиться? Согласно рекламе, с синдромом приобретенного иммунодефицита можно протянуть лет десять. По нынешним временам до такой смерти еще дожить надо. Обманутый с квартирой стекольщик в знак протеста подорвал себя гранатой под окнами директора. Почему эту самую гранату просто в кабинет не забросил? Наверное, Костлявой боялся меньше, чем начальника. И так далее, и так далее, и так далее… 
Среди всей этой грязи мне удалось выудить сразу пять интересных случаев: две сестры оставили на пляже возле Петропавловской крепости свою одежду. В карманах брюк по записке – «Не могу расстаться с родиной». Было это еще в апреле, когда вода – градусов пять. Топиться в такую холодрыгу – бр-р… Тел не нашли. 
В мае один нервный товарищ, растолкав оцепление, забежал на мост Строителей в момент разводки и сиганул с него в воду. Записку «Не могу расстаться с родиной» нашли у него дома. 
Еще один прыгнул под поезд в метро, причем сделать ухитрился это так, что разбил стекло в кабине машиниста и кого-то поранило осколками. Предсмертное послание лежало в загранпаспорте, рядом с билетом на самолет. 
И, наконец, пятый. Этот на улице Ленсовета забрался на вышку ЛЭП, с которой и грохнулся, причем смерть наступила от поражения током. У этого записки не обнаружили, но зато билет и загранпаспорт наличествовали. 
Мой клиент – Ретнев – в списке не значился. Зажал его муж нашей начальницы, скрыл. 
В приступе гордости рука потянулась к телефону, но дома у Оли никто не отвечал. 
«У нее же суд в три, на Фонтанке», – вспомнил я. 
Часы показывали пять. Я быстренько выпил кофе с бутербродом, скинул файлы обнаруженной пятерки на принтер, сунул распечатку в карман, и опять оседлал мотоцикл. 
Старенькая Олина единичка выделялась среди сверкающих «ауди» и «БМВ», как ишак среди тюленей, – я пристроился рядом с ней и приготовился к долгому ожиданию. 
От асфальта веяло жаром. Редкие мелкие облачка ничуть не защищали от летнего солнца. Не представляю, как в такое пекло можно в машине ездить? Душегубка ведь! То ли дело мотоцикл: свежий ветер, воздух, скорость. Никаких пробок. Наслаждение, а не средство передвижения. 
Напротив, в Летнем саду, в шелестящей тени деревьев лениво гуляли парочки, восторженно носились детишки, читали газеты, сидя на скамейках, пенсионеры. Хотел бы я вот так же безмятежно на травке поваляться, да боюсь, пенсию платить никто не станет. Мысли внезапно перескочили на лекарства, на медицинское обслуживание, на пересадку органов. Слишком уж категорично отрицают работники прокуратуры и минздрава саму возможность нелегальных махинаций этого плана, чтобы им можно было поверить. А донорские органы дорого стоят, никакой «мерседес» не сравнится. 
– Сергей? – Ольга удивленно приподняла брови. 
Размечтался, не заметил как подошла. Вместо ответа я достал распечатку и протянул ей. 
– Интересно… – Она, не отрывая глаз от текста, открыла машину. – Садись. Только дверцу не захлопывай, пусть проветрится. 
– Сколько лет уже этому «жигуленку»? – спросил я, опуская стекло со своей стороны. – Не пора ли на новый пересаживаться? 
– Новый? – хмыкнула она и открыла крышку бардачка. – Вот, выбирай цвет. 
– Что это? – «отделение для перчаток» заполняли бумажки, похожие на корешки к кассовым ордерам. 
– Так ведь у нас, согласно Закона, каждому подследственному положен адвокат. Если он сам не может оплатить его услуги, защитника предоставляет государство. 
– Ну и что? 
– Когда кого-либо задерживают, следователь посылает мне вызов на пейджер. Я приезжаю, присутствую на допросах, потом говорю с арестованным. Если ему нужны мои услуги, то мы заключаем договор и работаем дальше. Если нет – мне выписывают такую вот квитанцию на оплату услуг. Там уже полтора бежевых «СААБа» лежат, не видишь? 
Она протянула руку с длинными ногтями, покрашенными в цвет платья, и разворошила бумажки. 
– Думаешь, заплатят? 
– Нет. Но выбрасывать все равно жалко. – Она захлопнула бардачок. 
Обручального кольца на руке не было. 
Оля откинулась в кресле, перелистнула распечатку, покачала головой. В ушах зловеще блеснули оправленные в золото граненые рубиновые капли. 
– Где ты все это успел выкопать? 
– Сводки ГУВД за этот год. 
– Понятно, – покачала она головой. – Пронырливое вы все-таки племя, журналисты. 
В голосе ее прозвучали те интонации, которые появляются в голосе кока, увидевшего на камбузе сытую и довольную крысу. 
– Работа такая, – на всякий случай сказал я. 
– А ты знаешь, Сергей, – оторвалась она от бумажек, – что на свете существует тайна следствия, неприкосновенность личной жизни, моральные принципы, наконец? 
– Конечно, знаю… 
– Врешь, не знаешь. 
– С чего ты это взяла? 
– Скажи, Сережа, а ты мог бы спрашивать у матери, держащей на руках еще теплое тело дочери, что она почувствовала, когда увидела, как девочка выскочила на дорогу? 
– Это было с тобой?.. – я почувствовал, как по спине поползли холодные мурашки. 
– Это было при мне. 
Она опять вернулась к распечатке. А мне почему-то стало зябко. Я захлопнул дверцу и поднял стекло. Ощутил на себе внимательный взгляд, повернул голову. 
– Хорошо хоть врать не стал, – криво улыбнулась она. 
– В чем? 
– Что никогда бы так себя не повел. 
– Не знаю, Оленька, – честно признался я. – Надеюсь, мне не придется попадать в такие ситуации. 
– Ладно, вернемся к твоим пострадавшим. – Она тоже захлопнула дверцу и завела двигатель. – Если на поверхность так легко всплыли пять случаев, то на самом деле их было раз в шесть больше. Но: если бы гражданина Костенко столкнули на рельсы, он упал бы вниз. А если он расколотил стекло в переходной дверце кабины, то, значит, прыгал сам. С моста гражданин Копелевич тоже прыгал сам, причем при свидетелях. Про сестер не знаю, тут ничего не понятно, а что касается Рыжкова… Как ты себе представляешь, каким образом можно затащить на опору ЛЭП взрослого человека? Вот то-то и оно. Я вижу тут странные совпадения, но ни малейших признаков состава преступления. 
– Как это, никаких?! Шесть одинаковых случаев! Ты же сама говорила! 
– И еще раз повторю, – кивнула она. – Это подозрительно. Но каждая из ситуаций настолько чиста… В общем, совпадение. 
– Но это убийства, Оля, совершенно точно убийства! Я ведь с самого начала говорил! И сходные ситуации нашел. 
– Если это действительно преступления, то всех их должно что-то объединять. Точка соприкосновения. Убийца должен был знать, что человек уезжает, когда уезжает, где хранит ценности. К тому же, как я понимаю, родственников у погибших не нашлось? Иначе пропавших денег как минимум схватились бы. Должен быть хороший, осведомленный наводчик. Хотя, я все равно не понимаю, как можно совершить убийство при таких условиях. 
– ОВИР? 
– Не знаю, – пожала она плечами. – Может быть. А может, к ним приходила одна и та же домработница. Или проститутка. Или сантехник из ЖЭКа. Но что-то общее должно быть. Ты же журналист, вот и разнюхивай. 
Я опять почувствовал себя крысой, но говорить ничего не стал. Только пообещал: 
– Разнюхаю, – и вышел из машины. 
– Сергей! – окликнула она. – Постой! 
– Что? 
– Извини, Сережа, я не хотела тебя обидеть. 
– Хорошо. 
– Да постой же! – Она вышла из душного салона на мягкий от жары асфальт. – Не сердись. Просто досталось нам от вашего брата. Вот и сорвалось. 
– Я не сержусь, – попытался улыбнуться я. – При моей профессии и похуже доставалось. 
– Сергей, – не успокоилась Ольга, – ты мне звони, если что-нибудь узнаешь. 
– Позвоню. 
– Сергей, – уже тише повторила она. – Если ничего не найдешь, все равно звони. 
– Хорошо, – кивнул я, и добавил: – Оля, ты очень красива. 
– Я знаю, – хладнокровно ответила она и опустилась за руль. 
    До Невского проспекта мой «ИЖ» ехал следом за ее «жигуленком», но потом она повернула, и мы с двухколесным другом дали полный газ. 
Все-таки Ольга меня разозлила. Или нет – скорее расстроила. И я вдруг сообразил, что есть у меня еще одна знакомая, которой можно задать несколько околоуголовных вопросов. 
Алла Карловна, невысокая, небрежно одетая, вечно лохматая блондинка в неизменных огромных очках, работает главным бухгалтером в одной крепкой строительной фирме, и мало кто догадывается, что именно она и является ее истинным владельцем. 
– Генеральный директор и главный инженер нужны для того, чтобы водку с клиентами жрать, да девок в бане трахать, – говаривала Алла, – а как до договора дойдет, все равно без меня ни одна бумажка не проскочит. 
Мои наивные попытки узнать, достает ли ее рэкет, вызвали только смех: 
– Да я без бандитов и дня бы не прожила, – объясняла Алла. – Они и от молокососов нахальных избавляют, и клиентов находят, и с налоговой разбираются, и с лицензиями. В этом месяце пробили мне контракт на ремонт кровли в Смольном, на восстановление подвала в БДТ. Без них просто зарез. А берут – сколько даю, лишнего не рвут. Я когда фирму открывала, сама пришла к нужному человеку и сказала: «Хочу работать под вашей крышей». И уже через месяц перехватила у шведов заказ на строительство завода в Уткиной заводи. 
Много она тогда интересного наговорила. Но вот назвать хоть одно имя отказалась, естественно, наотрез, да и свою фамилию упоминать не разрешила. Так что материала не получилось. А жаль. 
Алла человек по-своему уникальный. Весь смысл бытия сводится у нее к работе, а прочего окружающего мира не существует. Питается только тем, что покупает по дороге в ларьках. В лучшем случае пользуется быстрорастворимыми полуфабрикатами. Дом для нее – это всего лишь место, где можно перекантоваться между трудовыми сменами, и больше всего напоминает не жилье, а берлогу. Звон будильника – радостная весть о начале нового насыщенного дня. Любовь – необязательное удовольствие, вроде рюмочки коньяка. 
Наверное, нетрудно догадаться, что отношения наши несколько превысили рамки обычного интервью. Увы, долгого романа не получилось. Нельзя сказать, чтобы Алла была властной женщиной, но она никогда и ничего не меняла в своих планах и делах, никогда не шла навстречу, никогда не пыталась сделать хоть какой-нибудь шаг навстречу, предоставляя окружающем приспосабливаться под нее. Я человек куда более мягкий и отзывчивый, но переделываться под нее целиком и полностью не хотел, и в наших отношениях наступил разрыв. Правда, подозреваю, что при ее складе ума этого разрыва она могла и не заметить. Не звоню – значит занят. 
Телефон ее я еще помнил. 
На том конце трубку снял мужчина. Я попросил позвать Аллу Карловну и через минуту услышал ее чуть хрипловатый голос: 
– Да, я слушаю. 
– Привет, это Сергей. Ты не хочешь сегодня вечером попить пивка? 
– Хорошо. Я освобожусь в десять. 
Вот так. Ни единого лишнего слова, никаких вопросов о том, удобно это мне или нет, почему так долго не появлялся, как мои дела. Она освободится в десять! Остальное ее не касается. 
Однако до десяти оставалось еще три часа, которые следовало с толком использовать. 
Я достал купленный полгода назад на «Казакова» [7] лазерный диск с милицейской базой данных. Хоть он и считается чем-то не совсем легальным, но никакой особой информации на нем нет – только фамилии, адреса и телефоны, да еще номер паспорта. В общем, ничего секретного. Правда, очень часто большего знать о человеке и не требуется: две сестрички жили на Комендантском аэродроме; Копелевич на Чкаловском проспекте; Костенко в Купчино, а верхолаз Рыжков – на улице Ленсовета. А вот Николаев Викторовичей Ретневых выпало сразу два. Один жил на улице Трефолева, другой – на Передовиков. У меня сразу появилось ощущение, что оба – не те. Не знаю, откуда. Просто, так показалось. 
Что ж, теоретическую часть расследования можно считать законченной. Теперь пора садиться на мотоцикл и ехать по адресам. 
Лесовета, восемьдесят. Теплые сумерки наполняет густой запах лип, хотя самих деревьев я не увидел. Во дворе стоит типовой детский садик, между ним и домами раскинулся широкий пустырь с несколькими тропинками, выложенными бетонными плитами и десятком гаражей. На скамейке перед третьим подъездом чинно восседают две бабульки, одна из которых зажимает между колен деревянную клюку. 
«Это к удаче», – подумал я, и на губах невольно появилась улыбка. 
– Добрый вечер, – как можно доброжелательнее поздоровался я. – Вы не знаете, Игорь Рыжков здесь живет? 
– Ну ты смотри, – удивилась та, что с клюкой, – сколько уж нет человека, а к нему все идут. 
– Много приходят? – тут же заинтересовался я. 
– А как же, – подхватила вторая. – Золотые руки у парня были. Чего только не делал! Бывает, видишь, затаскивают к нему в гараж какую-то рухлядь, смотреть не на что. Вон его гараж, коричневый который. А пройдет неделя-другая, глядь, а выезжает такая красавица, глаз не оторвешь. Сверкает вся, фары светятся. 
– Через них и пропал, – вздохнула старушка с клюкой. 
– Что, в аварию попал? – чуть не шепотом уточнил я, боясь спугнуть везение. 
– Нет, – замахала руками бабуля. – Он и не ездил совсем. «Победа» у него была. Красивая, как новая. Поехал он как-то в выходной на перешеек, Карельский, познакомился там с иностранцем каким-то. «Жалко, – рассказывал, – отдавать, но уж очень он меня упрашивал. Коллекционер какой-то» Этот иностранец приезжал сюда, раза три. Игорек ему еще машину сделал. «Волгу» старую, с темным верхом таким, – бабка попыталась изобразить что-то руками. – А потом и сам за границу ехать собрался. Гараж продал, вещи. А тут вдруг слышим – разбился. С вышки упал. И чего его туда понесло? 
– Жалко… – кивнул я. 
– Очень жалко, – вздохнула бабка с клюкой. – Золотые руки у парня были. Смотреть приятно было, как он трудился. Все сверкало у него, все его слушалось. 
– А вы сами здесь живете? Из окна его видели? 
– Да, – несколько забеспокоилась старушка. – Вон мои окна, на третьем этаже. 
– А как вас зовут? – я уже откровенно вынул блокнот. 
– А что случилось, зачем? 
– Все хорошо. Просто, мне интересен этот парень. Можно, я потом задам вам о нем еще несколько вопросов? 
– А чего он вам? – продолжали сомневаться старушки. 
– Ну, ему-то все равно, – напомнил я, – а вот память остается. 
– Да, да, – поцокали они языком, и та, что с клюкой, призналась: – Марья Никитична я. Ты заходи, я Игоречка с детства знала. 
– Спасибо, зайду. 
В блокноте появились новые записи: 
Автослесарь.  
«Победа», «Волга».  
Иностранец.  
Не знаю, насколько это могло пригодиться в будущем, но дело, похоже, сдвинулось с мертвой точки. 
В конце дома стоял круглосуточный ларек. Я посмотрел на часы, купил четыре бутылки «Балтики», кинул в заплечную сумку, вернулся к мотоциклу и неторопливо потарахтел в Веселый поселок. Алла как раз должна работу заканчивать. 
На улице к половине одиннадцатого уже стемнело, а вот Аллины окна, наоборот, зажглись. Я подкатил к самому дому, посигналил, дал газу и заглушил мотор. По таким звукам меня трудно с кем-нибудь перепутать. 
– Привет, – она посторонилась, пропуская меня в квартиру. 
– Здравствуй, – я закинул шлем на полку и достал пиво. 
– Четверочка, – одобрительно кивнула она, проходя на кухню. – Рулет будешь? 
– Рулет с пивом? – поморщился я. 
– О, подожди, – задумчиво вскинула она палец. – Кажется, у меня оставалась копченая рыба. 
Алла полезла в холодильник, долго там громыхала, но ничего не нашла. 
– Ну и ладно, выпьем всухомятку. – Я откупорил бутылку. – Как дела у тебя? 
– Как-как. Мэрия, суки, денег ни хрена не платят, зарплату давать нечем, работяги того и гляди кипишь поднимут. Прямо хоть сама иди им отдавайся. Как считаешь, возьмут? 
– Понять неверно могут, – покачал я головой. – А вдруг просто зажарят и съедят? 
– Запросто, – засмеялась она. – У нас народ такой. А у тебя как дела? 
– Не знаю, Алла, – я допил свой стакан и потянулся за следующей бутылкой. – Тебе не знаком такой Якушин Валерий Алексеевич? У него контора на васькином острове, в детском садике? Серьезный человек, или можно плюнуть и забыть? 
– Не слыхала, – покачала она головой. – Но завтра спрошу. Позвони мне после обеда. 
– Интересно, какого рода деятельностью он занимается?.. 
– Я же сказала, завтра. А сейчас пошли в постель. 
Вот так. Нет, понятно, что после двух бутылок пива за руль я сегодня уже не сяду, никуда уезжать не собираюсь, и спать мы будем под одним одеялом. Но какая-то она… прямолинейная. 
А разрыва нашего Алла точно не заметила. 

Глава 3

Начал я с самого сложного – с сестричек. Жили они в новостройках. 
В старых районах люди знают соседей гораздо лучше: вместе растут, вместе ремонта требуют, вместе придумывают, как выкрутиться. Опять же, коммуналок масса, в них – как в одной камере, ничего от чужих глаз не скроешь. Увы, Комендантский район, считай, новорожденный, да еще спальный. Люди друг друга только в час пик, по дороге на работу видят, а это не самое лучшее время для знакомства. Бед у них общих еще не накопилось, квартиры отдельные. Ну, столкнутся изредка нос к носу, когда один двери отрывает, а другой еще закрыть не успел, вот и все. В лицо порой «земляков» не знают, не то что интересный фактик про жизнь близких рассказать. Ну, да деваться некуда. 
Сестрички покинули этот мир из длинного синего «корабля» на Долгоозерной улице. Невероятная глушь. Одно удобство – рядом «кольца» почти всех видов транспорта, так что выбор есть, да и сидячее место всегда занять можно. 
На шестой этаж я поднялся пешком, внимательно оглядываясь по сторонам. Ничего интересного: загадить подъезд еще не успели, разве только какая-то гнусь на четвертом потолке десяток спичек к потолку прилепила; краска на стенах блеклая, но не облупившаяся, свеженькая еще… Точно никто ничего друг про друга не знает. 
На лестничной площадке шесть квартир. С виду все приличные. У неудачливых эмигранток дверь даже обшита жженой рейкой. Я позвонил на всякий случай, но никто, естественно, не открыл. Тогда начал обзванивать соседей. В двух квартирах никто не ответил, в третьей дверь неожиданно распахнулась, на пороге стояла девчонка лет десяти. 
– Никогда не открывай незнакомым людям, – назидательно сказал я. – А вдруг я бандит? 
– А у меня папа дома, – звонко заявила она. – Он пулемет чистит! 
– Так шутить тоже не следует, – посоветовал я. – Кто-нибудь может поверить, вызвать милицию. Взломают дверь, устроят обыск, перевернут все вверх тормашками. Бывали прецеденты. 
– А чего вы тогда звоните? – внезапно обиделась девчонка. 
– Скажи, а ты знала тетенек из сто двадцатой квартиры? 
– Знала, – хвастливо пискнула она. – Там теперь другая тетя живет. 
– Ну, спасибо, – чего еще у такой пигалицы спросишь? 
– Пож-жалуйста! – и она с силой захлопнула дверь. 
– Кто там? – ответил на звонок женский голос из следующей квартиры. 
– Здравствуйте! – вежливо начал я. – Скажите, вы знали сестер из сто двадцатой? 
– А вам зачем? 
– Стайкин, Сергей Александрович, газета "Час Пик", отдел социальных проблем, – пришлось начинать привычную канитель. – Мы готовим материал о самоубийствах среди молодежи. Так вы их знали? 
– И знать не хочу! Шалавы! Сучки панельные. Туда им и дорога! 
– Спасибо, – усвоил я полученную информацию и перешел к последней двери. 
– А?! – откликнулся старческий хрип. 
– Здравствуйте! 
– А!? 
– Вы знали сестер из сто двадцатой квартиры?! – перешел я на крик. 
– Чего?! 
– Вы знали сестер из сто двадцатой квартиры?! 
– Кто?! 
В общем, и здесь все ясно. 
Значит, «шалавы». Про пьянь, наркоманов да проституток обычно и вправду все знают, уж очень они портят жизнь окружающим. А с другой стороны, может этой тетке сестрички просто не нравились? В конце концов, раз они «за бугор» намылились, то деньжата имелись, а потому клиенты должны были посещать их солидные, не из тех, что пьяные песни орут и пустыми бутылками в стены кидаются. А значит, и такого внимания, как обычный притон, погибшие привлекать не должны. Я вернулся к двери пигалицы. 
– Кто там? – на этот раз спросила она. 
– Правильно, – одобрил я. – И открывать незнакомым не нужно, никому, чтобы они ни говорили. 
– Совсем? 
– Совсем, – подтвердил я. – Даже мне. 
– Не открою, – пообещала пигалица. 
– Скажи, – спохватился я о своем интересе, – а правда, что у тетенек часто бывали гости, приезжали разные дяди на красивых машинах? 
– На «тойоте», на «форде», на «лексусе», на «паджеро» – внезапно поправила она. Я аж онемел от неожиданности. 
– Еще на «крайцлере» приезжали, – добавила девочка. 
– Спасибо, – спохватился я. – Большое спасибо! 
Информации набралось не густо, но куда больше, чем ожидалось. Теперь можно гнать на Чкаловский. Там «старый фонд», там все будет проще… 
… Но я никак не ожидал, что до такой степени. Личность, открывшая толстую деревянную дверь, молча развернулась и ушла в глубь дома, оставив меня на произвол судьбы. В нос резко ударила плотная табачная вонь, застарелый перегар. 
Сразу за прихожей, слева, располагалась кухня, в которой висел пар от забытого на плите чайника. Я выключил газ, потом направился по ярко освещенному коридору – прямо из него, во двор-колодец, выходили большие окна. Дальше внезапно обнаружилась большая светлая мансарда с застекленным потолком. Здесь валялось множество мольбертов… Ну, пять-то точно. На стенах висели картины. Некоторые сильно напоминали что-то музейное, некоторые были сделаны наполовину – часть полотна выписана с предельной тщательностью, а остальное только загрунтовано. По углам составлены рамы с натянутым холстом. Посреди всего этого царства рисования стояла девица в домашнем халате, с большой, слабо коптящей трубкой в зубах, держала в левой руке грязную палитру, в правой – кисть, и задумчиво ими помахивала, зажмурившись и тихонько мурлыкая. 
Пахнуло явной психушкой. Я осторожно прокрался мимо и оказался в комнате, выложенной матрацами. В центре, на небольшой скамеечке, пребывала тарелка, с лаконичной щедростью усыпанная мелко порезанным рогаликом. Рядом имелись две пиалки и заварной чайник. Вокруг мини-стола валялись серые, сильно помятые бесполые личности в поношенных джинсах, засаленных суконных жилетках, с бисерными браслетами и бусами, и с длинными патлами. А я-то думал, что времена хиппи давно отошли. 
– Ребята, – не особо надеясь на трезвый ответ, спросил я, – кто-нибудь из вас знал Копелевича? 
Некоторое время они просто лежали, потом начали вяло шевелиться. 
– Да-а, Копелевич это мужик, – задумчиво сказал один. 
– Талант Копелевич, – подхватил другой, – таких больше нет. 
– Человек, – прорезался женский голос, – жалко, что уехал. 
– Таможня достала, – парировал кто-то еще. – Ничего не вывезти. 
– Да, – подхватил женский голос. – Чем больше таланта, тем хуже живется. 
– Нет, ну ведь свинство это, мужики! Почему я, сам, свои собственные картины вывезти не могу? Почему решение комитета какого-то спрашивать должен? 
– Да тебя-то как раз никто и не вывозит! 
– Ну и что? Я в принципе! 
– Авантюрист был ваш Копелевич, – это подошла девица в халате. – То Сурикова пишет, то японскую гравюру на стекле, то языки под гипнозом изучает, то реставрируемые картины по новой переделывает, то таможню обмануть пытается. Чего ему тут не жилось? Денег не хватало? Славы? Только ведь в силу вошел! 
Говорила она на удивление связно, не то что квелая масса, которая начала медленно, тягуче укорять: 
– Ты-то как можешь?.. Он же тебя пригрел… Он к тебе с душой… 
– Трудно понять, – повернулся я к ней. – Как это: таможню обмануть? 
– Его последнее время охотно покупать стали, – вздохнула девица. – А вывозить не разрешают, произведением искусства считается. Вот он и решил туда съездить, прямо там работать. Талант, он ведь здесь, – она постучала себя кулаком по лбу, – его таможня конфисковать не может. 
Оставленные без внимания хиппи постепенно затихли. 
– Обкурились, что ли? – кивнул я на них. 
– Не знаю, – пожала она плечами, – может быть. 
– Если не секрет, а что вы делали там… в мастерской? 
– Ничего. Просто мне его… не хватает. 
Она неожиданно всхлипнула. 
– Значит, вы знаете… – я запнулся, подбирая слова. – Про мост Строителей? 
Она кивнула, губы ее задрожали. 
– Уходите… Пожалуйста… – Вдруг она резко повернулась и убежала. 
Приставать к ней дальше смысла не имело: кое-что, в первом приближении, узнать удалось, а если возникнут новые вопросы, то сюда, в отличие от Комендантского, всегда можно приехать и расспросить поподробнее. 
В Купчино мне достался четырнадцатиэтажный дом-точка. Дверь в бывшее жилище новопреставленного раба божьего Костенко оказалась открытой, и там вовсю шел ремонт. Из соседей дома обитала только тетка в бигудях, которая дверь незнакомому человеку открыть решилась, но про погибшего не знала ничего. Пришлось идти во двор и прочесывать греющихся на солнышке, как змеи по весне, пенсионерок. 
– Здравствуйте, вы не знали Костенко, он в этом доме жил, на четвертом этаже?.. Извините. Здравствуйте, вы не знали Костенко, он в этом доме жил, на четвертом этаже?.. Извините. Здравствуйте… – и так до бесконечности, до зубной боли. Госпожа удача улыбнулась, наверное, на двадцатой попытке, когда я перешел к опросу гуляющих с колясками мамаш. 
– Это Олежку, что ли? Конечно, знала. Мы с ним в школе вместе учились. Чуть не поженились даже. – Она вздохнула. – Разбился он. В метро под поезд бросился, дурачок. 
– А почему «дурачок»? 
– Да он всю жизнь любимчиком судьбы был. Школу кончил без экзаменов, в университет поступил вне конкурса. Распределили здесь, какой-то закрытый институт заявку дал. Потом, когда все рассыпаться стало, долго на грантах сидел. Это когда иностранцы деньги дают под какую-то работу. В интернете еще чего-то зарабатывал. Вот уж не представляю, как. Ладно, чей-то заказ неизвестно из какого уголка света можно выполнить, но деньги-то как получить? Они ведь здесь нужны, наши, конкретные. 
Молодой мамаше явно надоело скучать в одиночестве, и она с удовольствием рассказывала все, что знала. Мне оставалось только молча кивать и мотать на ус. 
– Потом вдруг уезжать начал готовиться. Кто-то там на работу его пригласил. Я, грешным делом, отговаривала. Какая там жизнь, какие люди – неизвестно. Мало ли что? Кто поможет, кто поддержит? Раскрой карман шире, поддержит: там даже говорить спокойно ни с кем нельзя! Так и норовят сожрать. То в сексуальных домогательствах обвинят, то в унижении меньшинств. Да и по английскому ему всегда трояк с минусом с трудом вытягивали. А он только смеялся. «Зато, – говорил, – я Ассемблер хорошо выучил. С ним нигде не пропадешь». А кончилось вот чем… 
– Да, – сочувственно кивнул я и потянул на свет свой блокнотик. – Простите, а вы не оставите мне свой телефон? На тот случай, если возникнут вопросы. 
– Какие вопросы? – моментально насторожилась женщина. 
– Об Олеге Костенко. Понимаете, я из газеты, мы готовим материал о самоубийствах среди молодежи. Молодой, многообещающий парень, и вдруг – под поезд. Странно. 
– А вы знаете, – тут же встрепенулась она, – у нас в квартире унитаз треснул, и протекает. Это ведь ЖЭК должен менять, правда? Мы уже полгода бьемся, а они только отбрехиваются, да обещают… 
– Вы свой телефон дадите? – пришлось вежливо перебивать. 
– Да, конечно. 
Я записал ее координаты, спрятал блокнотик и предложил: 
– Вика, хотите, историю расскажу, из своего опыта? Есть у меня приятель, в переулке Гривцова живет, в коммуналке. Освободилась у них там комната, и он в соответствии с законодательством начал хлопотать ее себе. Под это дело заставили его делать перепланировку, – из отдельной в проходную комнатенку почему-то переделать требовали. Проект, комиссия, ремонт, новая комиссия. Все ведь официально пришлось оформлять, куча денег, нервов, грязи, сил. А как все сделал, началась волокита. «Да» и «нет» не говорят, мычат невразумительно, намекают, вроде не получится ничего. Он ко мне, «караул!» кричит. Я, честно говоря, обрадовался. Материал – шик-блеск-красота! И главное, чисто ведь, не придерется никто. Ну, и чтобы в суд за клевету не попасть, прошу: «Мне, Миша, на твои слова ссылаться мало. Ты напиши заявление, и пусть они тебе откажут», а сам уже руки злорадно потираю. Проходит неделя, другая – пропал друг мой Миша. Тут уж я сам к нему направился. «Где, – говорю, – обещанная бумажка?» А он: «Извини. Пришел я туда с заявлением, попросил отказ наложить, а они мне на следующий день ордер выписали». Так что, Вика, зря вы с ними бьетесь. Нужно просто написать заявление, принести и тихонько попросить проставить входящий номер. Клянусь, унитаз вам поменяют в течение недели. Нового не поставят, но исправный, пусть старый, найдут. Сейчас много людей свои удобства на фирменные-импортные меняют. Если ваш разбит, то это будет вполне приемлемый вариант. 
– Господи, да конечно! Только вряд ли они… За неделю… 
– Давайте договоримся так: вы пишите два заявления, одно отдаете в ЖЭК, секретарше там, или начальнику, а на втором просите указать входящий номер и дату. Если вам откажут, или не заменят сантехнику в течение месяца – звоните мне, Стайкин, Сергей Александрович, газета "Час Пик", отдел социальных проблем. Удивимся вместе через наше издание. 
– Ой, спасибо вам, товарищ корреспондент! 
    – Да не за что. Тем более, что помощь моя, уверен, не понадобится. 
Попав домой, первым делом я кинулся на кухню, сварил пельменей, отъелся за весь день и, икая от сытости, забрался на диван. Вытащил из кармана блокнот, раскрыл и вперился сонным взглядом в добытые сведения. Итак, у нас имелось: 1) Ретнев Николай Викторович.  
2) «Не могу расстаться с родиной»  
3) Странно прыгает.  
Автослесарь.  «Победа», «Волга».  
Иностранец.  
Шалава.  
Суриков. Яп-гравюра. Реставрация  Талант, авантюрист, гипноз, таможня  
Картины, популярность  
Талант конфисковать нельзя.  
Баловень.  Институт Граны Интернет.  
Работа, трояк, ассемблер.  
Да, пожалуй, домработницы этих людей не объединяют. Сантехники у них тоже наверняка разные. И все-таки что-то в них было общее… Наверное, талант. Про «шалав» не знаю, но и про слесаря, и про художника, и про программиста говорили почти с одинаковым восхищением. Может, за гений и уничтожали? Какие-нибудь зеленые человечки, стремящиеся остановить человечество в развитии… 
Бред. Есть меньше надо, а то кровь уж очень сильно от головы к желудку отливает. Итак, где могут столкнуться столько разных людей, собравшихся уезжать; как засветиться перед неизвестным убийцей? Напрашивался ОВИР, но против этого имелось сразу три аргумента: во-первых, это слишком просто; во-вторых, у меня нет на ОВИР выхода; и в-третьих – государственная контора никак не вязалась с чистотой исполнения преступления. Должно быть нечто иное, неожиданное. 
Слесарь, художник, программист, проститутки. Какая между ними связь? Как они попали в общую могилу? Может, как раз проститутки? Нет, на «крайцлеры» и «лексусы», помянутые юной следопытшей, никто из жертв не тянул, к «шалавам» явно не ездил. Тогда что? 
Пельмени приятно согревали изнутри желудок, глаза начинали предательски слипаться, мысли ворочались еле-еле. 
Такие разные люди. Какой же факт един для всех? Они покидали родину. А что вообще нужно человеку, уезжающему за рубеж? Документы – визы-вызовы-паспорта. Деньги. Билеты. Вроде все… 
Я почти засыпал, и в полудреме садился в розовый пузатый «Боинг», занимал место у окна, покровительственно улыбался непонятно лопочущим японцам и французам. 
Ах, да – еще нужен переводчик. 
Прошло не меньше минуты, прежде чем сквозь дрему к сознанию пробилась вся важность последней мысли, и уж тут сон мгновенно исчез: 
– Есть!!! – подпрыгнул я на диване и дрожащими руками схватился за блокнот. – Есть! Нашел! 
Никто из них не знал языка! Художник пытался выучить его под гипнозом, программист ограничивался Ассемблером. Готов поклясться, автослесарь тоже предпочитал калибровочные таблицы англо-русскому словарю. Сестричкам импортные слова ни к чему, иностранцы у нас ездят на такси, а «крайцлерами» пользуются свои, питерские. 
Всем погибшим требовались курсы языка! Мало того, если это и есть их точка соприкосновения, то раз Копелевич учился под гипнозом, то остальные, получается, тоже. Им вполне могли внушить принести деньги, а потом покончить собой! Все мгновенно встает на свои места. 
Я потянулся к телефону. 
– Алло, Вика? Это Сергей из «Часа Пик», мы с вами сегодня разговаривали. 
– Да, да, конечно. 
– Вы не помните, Олег Костенко успел выучить английский язык до того, как все случилось? 
– Не знаю даже. Он собирался куда-то, хотел за один раз все получить, под гипнозом. А успел или нет – не знаю. 
– Спасибо вам большое, вы мне очень помогли. 
Вот и первое подтверждение. Теперь нужно разобраться с гипнозом. 
Есть в газетном деле такое правило: слово всегда нужно давать обеим конфликтующим сторонам. На практике это выглядит примерно так: 
Узнаю я, что некий джентльмен является сволочью и сукой. Есть скажем, такие фактики – ксерокопия родословной, например, слова очевидцев, согласных увидеть свои фамилии на первой полосе. После этого я, как честный человек, звоню этому джентльмену, и говорю: «Имеется информация, что вы, сэр, сука. Не хотите опровергнуть или прокомментировать данное сообщение?» Джентльмен долго и изощренно матерится, обещает повесить, на березе, вверх ногами, за одно яйцо, а за другое дернуть. После этого в последних строках статьи можно смело приписывать: «Мы обращались к уважаемому сэру, но он не стал опровергать изложенных фактов». Может быть, такие повадки кому-то и кажутся утонченным садизмом, но на самом деле сие – морально-этические принципы. 
Исходя из морально-этических принципов журналистики, я никак не мог приговорить гипноз как убийцу, не предоставив ему права на оправдание. Или, по крайней мере, не уточнив такую возможность у специалистов. И вот хоть здесь я имел возможность получить консультацию высочайшего уровня! 
В свое время его мэрство Анатолий Собчак объявил немалую часть Карельского перешейка курортной зоной и ввел городской тариф на автобусный проезд. Но вот что странно – маршрут, ведущий к Институту Онкологии, почему-то остался пригородным. Больные, которые ежедневно отправлялись туда на уколы, выкладывали за проезд примерно пенсию в месяц. А куда денешься? Жить-то хочется. Два укола «таксама» [8] стоят столько же, сколько новенькая «Ока» – в ближайшей аптеке не купишь, по знакомству в поликлинике не сделаешь. Так что бесплатное амбулаторное лечение вылетает в изрядную копеечку. 
Как ни странно, но жалоба пришла не от больных, автобусников обругали из института. Вот так я и познакомился с одной из ярчайших личностей нашего города, да и всей страны – Михаилом Лазаревичем Гершановичем. Не слыхали? А в Соединенных Штатах его один раз даже таможенник без досмотра пропустил. Сказал: «Не могу рыться в багаже почетного гостя нашей страны». Так оно и бывает – живет человек здесь, а знают его в большинстве там, и нам завидуют. 
Михаил Лазаревич Гершанович, член-корреспондент РАЕН, профессор, доктор медицинских наук, руководитель отдела химиотерапии в НИИ имени профессора Н. Н. Петрова, ведущий онколог города, в прошлом личный врач Анатолия Карпова, разработчик целого ряда уникальных лекарств и универсальной аптечки, ученик знаменитого Качугина. Тоже не имеете понятия? Если меня когда-нибудь выгонят из газеты, я сяду и напишу серию книг «Жизнь неизвестных знаменитостей». Первый кандидат – Гершанович. Второй – Качугин, талантливый советский химик, изобретатель «коктейля Молотова», теоретически предсказавший лечебный эффект гидрозинсульфата. Третий – академик Филов, Владимир Александрович. Мало кто знает, что этот медик мирового уровня учился на физика-атомщика, и одна лишь история о том, как он, получив образование стратегического значения, в сталинские времена пробивался в медицину, достойна целого романа. Для тех, кого «физик» поставил на ноги, открою страшную тайну: Владимир Александрович коллекционирует заварные чайники. Только, чур, я этого не говорил. 
Мне доставило истинное удовольствие зарабатывать на истории о том, как американцы пытались реализовать Качугинскую идею, да не смогли. А вот в нашем НИИ Онкологии, что в поселке Песочный, довели до клинических испытаний и лечат им людей. И даже получили в США патент на «Методику лечения опухолей головного мозга гидрозинсульфатом». В приличных странах памятники таким людям ставят – ведь «сегидрин», как назвали новый препарат, это первое неядовитое противораковое лекарство. Все прочие восходят корнями к незабвенному «иприту» и основаны на том жутковатом факте, что если больному давать дозы отравы, близкие к смертельным, то опухолевые клетки умирают чуть быстрее здоровых. Гидрозинсульфат же действует иначе и совершенно безопасен [9] . 
Увы, не удалось рассказать о том, как авторам мешали – для того, чтобы обойти наших чиновников, пришлось организовать целый «карманный» институт, от имени которого дать ФРГэшникам лицензию на производство и уже оттуда возить лекарство сюда. Сегодня [10] Россия – единственная страна в мире, где можно купить «сегидрин». Несчастным иностранцам приходится ездить на лечение сюда или нелегально [11] вывозить лекарство на родину. Конкуренция в фармакологии – жуткая и кровавая вещь, особенно когда собственный минздрав на стороне противника. 
Про Гершановича можно рассказывать бесконечно, можно написать про него захватывающий боевик а ля «Три мушкетера» или длиннющую научно-популярную биографию, можно смеяться над детской наивностью, с какой этот умнейший человек верит в силу газетного слова: с момента нашей первой встречи про автобусы я написал раза три, и даже лично в автопарк и в мэрию тыкался, все бестолку, всем начхать – хоть каждый день пропечатывайте. Все это неважно. Главное то, что если Михаил Лазаревич подтвердит, что моих бедолаг могли загипнотизировать насмерть, то никто на этой планете не рискнет ему возразить. 
Часы показывали половину пятого. Значит, он еще на работе. 
Гершанович довольно долго с кем-то общался, потом еще дольше не брал трубку, но в начале шестого, уже не надеясь на удачу, я его все-таки поймал. 
– А, это ты, Сереженька? Вовремя. Ты знаешь, у нас тут торжественное событие. Для медсестер стоимость «проездного» для вояжа на работу стала выше зарплаты. Как они выкручиваются, не представляю. 
– А вы как, Михаил Лазаревич? 
– А я что? – удивился он. – Я же профессор. 
    Михаил Лазаревич пребывал в твердом убеждении, что умный и толковый человек не способен быть бедным. Раз профессор, значит голода может не бояться. Если только титул не дутый, естественно. Этим он в корне отличался от Прувкиной Лены, которая, не смотря на свой евроремонт, так же твердо пребывала в уверенности, что в нашей стране умный и толковый человек может быть исключительно нищим. Сам я обычно склонялся к мнению Гершановича, а вот в дни выплат гонораров – к Леночкиному. 
– Вы знаете, у меня тут возник вопрос один, – начал я. – Про гипноз. 
– Вот тут я тебе, Сереженька, помочь не смогу, – прокричал он. – Не моя область. Плохо слышно тебя. 
– А что мне делать? 
– Не знаю, Сережа. Был у меня толковый паренек, психотерапевт на отделении. Линьков такой, Леня. Но сбежал. Как зарплату платить перестали, ушел работать на конюшню, куда-то на мясокомбинат. Видать, лошади ему дороже людей. 
– Жаль… 
– Ну, извини, Сережа. Мне идти нужно, тут гости приехали, – Гершанович не утерпел и похвастался: – из Японии. 
– До свидания. 
– Да, да, конечно. 
Японцы зачастили в Песочный после того, как латыши заказали им испытания одного из наших новых лекарств. Точнее, это НИИ Петрова заключил договор на независимые лабораторные испытания препарата. Большую их часть латвийские ученые провели сами, а завершающую стадию, с обезьянками, спихнули в Страну Восходящего Солнца. Сэкономить решили. Так вот, самураи выставили им счет, втрое превышающий сумму контракта с нашим НИИ Онкологии. А сами повадились ездить в гости к авторам перспективных лекарств. 
Я немного послушал короткие гудки, а потом повесил трубку. Помпы с резолюцией международного уровня не получилось. Придется наводить справки у простых специалистов. Ну и что, все равно я прав? 
Несмотря на кажущуюся неопределенность, адрес специалиста имелся совершенно точный: мясокомбинатов у нас в городе всего два, и только у «Самсона» есть стадион с конно-манежной школой. Отправился я туда с утра – вдруг у них рабочий день только до пяти? Чего бензин понапрасну жечь? Линькова мне показали сразу. Вооружившись совковой лопатой и большой тачкой, он выгребал из дальнего стойла желтоватую грязь. – Леонид? – на всякий случай уточнил я. – Здравствуйте. 
Он выпрямился, тяжело дыша. Чуть синеватая майка на нем намокла от пота, плечи покрывал толстый слой пыли, нос блестел от крупных капель. 
– Устали? 
– Хотите попробовать? 
– Нет, спасибо, – усмехнулся я. – В другой раз. 
– Могу передумать до следующего раза-то! – предупредил он. 
– Ну, значит не повезло, – развел я руками. – А обратиться к вам мне посоветовал Гершанович. 
– А-а, Михаил Лазаревич, – покачал он головой. – А мне ничуть не стыдно. Когда моя работа в институте стала чем-то вроде хобби, то я решил делать задаром то, что нравится, а не то, что надо. Вы против? 
– Я всего лишь хочу задать один вопрос, по вашей прежней специальности. 
– Валяйте. 
– Можно ли человека заставить совершить под гипнозом самоубийство? 
– Нет. 
– Почему нет? – удивился я. 
– Это уже второй вопрос, – усмехнулся он. – Вы спросили, я ответил. Что еще нужно? 
– Подождите! – у меня было такое ощущение, словно землю из-под ног выдернули и я в воздухе лапками перебираю. – Но ведь под гипнозом человек находится полностью во власти… 
– Молодой человек, не знаю вашего имени! – перебил меня Линьков. – Вы пришли узнать мое мнение или навязать мне свое? Вам я ответил, а свое можете оставить себе на память. Меня оно нисколько не интересует. 
– Постойте! – взмолился я, видя, как грубо разрушается такая стройная и красивая схема. – Мне это очень важно! Неужели нет способов заставить человека наложить на себя руки? 
– Нет, способов масса, – громко расхохотался он. – Только к гипнозу они никакого отношения не имеют. А вы, молодой человек, похоже, дешевой фантастики начитались. Лучше бы газеты читали. Тут на Мурманском шоссе недавно бандит разбился. Гнал на большой скорости, а на дорогу пьяный забрел. Вот золотой наш и отвернул деревья считать. Главное, остановись он, так ведь убил бы ублюдка и не поморщился, а давить не стал. Почему? Потому, что подумать не успел, и действовал ин-стин-кти-вно. Запрет убивать себе подобного, а уж тем более себя, зашит у нас глубоко в подкорке и, даже пребывая в полном сознании, подавить этот запрет очень, очень трудно. А навязать свою волю другому с помощью гипноза, заставить совершить подобное не-воз-мож-но! Все. Вы довольны? 
Я промолчал, не зная, что сказать. Мир рухнул, и нужно было собирать его снова, по крошкам, по кусочкам. 
– Вы знаете, юный гость, – продолжал разглагольствовать Линьков, – я мораторий на смертную казнь поддерживаю. Но с одной оговоркой: на существо, убившее человека, никакие меры гуманизма распространяться не должны. Ведь это уже не наш соплеменник, он не считает людей своими собратьями. Это представитель другого вида, просто опасное животное на двух ногах, не больше. 
– А если бы вы хотели заставить загипнотизированного человека совершить самоубийство, как бы вы поступили? 
– Знаете что, дорогой мой, – резко набычился он, – шли бы вы отсюда! 
Линьков снова взялся за лопату. 
– Постойте, – в третий раз попросил я и достал свой блокнот. – Может, это вас немного развлечет: Олег Костенко. Программист, математик. Говорят, многообещающий. Получил для своей работы несколько гранов, а потом и приглашение в Гарвард. Сходил на курсы изучения английского под гипнозом, после чего бросился под поезд в метро. Игорь Рыжков. Реставратор автомобилей. Молодой парень, золотые руки. Собирался поехать на выставку в Стратфорд с единственной сохранившейся «эмкой-кабриолет» [12] – привирал я, конечно, безбожно, но без этого нашему брату нельзя. – Пошел на курсы изучения английского языка под гипнозом, после чего спрыгнул с вышки ЛЭП. Копелевич. Художник, только-только набирающий популярность. Точнее, набиравший. После посещения курсов изучения языка под гипнозом он бросился в Неву с моста Строителей. Две сестрички, которые собрались выйти замуж в Соединенных Штатах… 
– И длинный у вас мартиролог? – не выдержал Линьков. 
– Весьма. 
– А какая роль отводится мне? 
– Эксперта. Повторите еще раз, что под гипнозом невозможно заставить человека наложить на себя руки, и мы сочтем всю эту череду трупов случайным совпадением. Так как, Леонид? 
На этот раз он отложил лопату, снял брезентовые рукавицы, отер лоб и подошел к дверце стола. 
– Вы из милиции? 
– Нет. Стайкин, Сергей Александрович, газета "Час Пик", отдел социальных проблем. Удостоверение показать? 
– А вы тут при чем? Тут уголовный розыск должен вопросы задавать. 
– Уголовный розыск констатировал чистое и безупречное самоубийство в каждом конкретном случае. 
– А вы? 
– А я как раз самоубийцами и интересовался. Хотел написать статью о причинах, которые заставляют молодых и талантливых людей уходить из жизни. Получается, основная причина – стремление выучить английский язык. Под гипнозом. Что скажете? 
– Никому и никогда не удастся внушить человеку стремление уйти из этого мира, – повторил Линьков. – Но вот убедить его насыпать себе несколько ложек сахара из баночки с надписью «Крысиный яд» совсем несложно. В таком состоянии реципиент не способен контролировать подобные мелочи, не представляющие прямой угрозы. Можно вообще внушить подопытному, что он канатоходец, и отправить в путь по проводу, натянутому между крыш. И он пойдет, не испугается. 
– Говорят, под гипнозом у человека открываются сверхспособности. Если ему внушить, что он канатоходец, то он перейдет, и ничего с ним не случится. 
– Ну, во-первых, Homo sapiens остается таковым всегда, и сколько его не убеждай, что он кашалот, а полчаса под водой ему не просидеть. А во-вторых, реципиенту можно приказать дойти до середины каната и проснуться. Как считаете, сколько секунд вы проживете, если вдруг очнетесь на тонкой проволоке, на высоте девятиэтажного дома? Думаю, ровно столько, сколько нужно для полета до земли. 
– Рыжков! – осенило меня. – Он мог попытаться пройти между вышками по проводу! 
– Сомневаюсь, – криво усмехнулся Линьков. – При напряжениях ЛЭП, по проводам на них особо не погуляешь. 
    – Знаю. Но вскрытие показало, что он погиб от поражения электрическим током. 
Первым делом своей несомненной гениальностью захотелось похвастаться перед Ольгой, но дома ее не оказалось, в консультации тоже. Пришлось ехать на Чкаловский, не получив морального удовлетворения. Открыла та самая девица, что в прошлый раз медитировала с палитрой и кистью. Она пропустила меня внутрь, захлопнула дверь и невозмутимо ушла на кухню. Надо признать, сейчас здесь не воняло, а очень даже аппетитно пахло чем-то жареным. 
– Скажите, вы никогда не спрашиваете, кто к вам пришел? – направился я следом за ней. 
– А разве вы не на студию? – она даже не обернулась. – Ваше лицо мне знакомо. 
– Нет. Я приходил вчера, спрашивал про вашего… – кем приходился ей Копелевич, я не знал. 
Она бросила на меня взгляд через плечо. 
– А. 
– Вы говорили, он изучал английский язык под гипнозом? 
– Да. 
– А вы не помните, где? 
    – Нет, не помню. Что-то в районе Петроградской. Фирма то ли «Галант», то ли «Гранат». Он помянул про нее раз мимохом, и все. 
Фирма называлась «Агат». Контор, вдалбливающих в любознательные головы чуждые языка в городе обнаружилось отнюдь не так много, как кажется из рекламных газет, листков и объявлений – уж поверьте, я заглянул во всюда, где только можно. А гипнозом при этом пользовались вообще только три: «Англоман», «Полиглот» и «Агат». Созвучие явное. К тому же и располагался тезка полудрагоценного камня на Кировском проспекте. «Агат» приткнулся на уголке небольшого двухэтажного дома, с виду – бывшей прачечной, возле музей-квартиры Кирова. У входа стояли два похожих, как братья-близнецы, «форда» и микроавтобус «Нисан». На окнах висели белые жалюзи. Ничем не примечательное заведение. 
Я подъехал туда на мотоцикле, благо под шлемом запомнить визитера довольно трудно, и долго наблюдал, мысленно оценивая результаты собственного расследования: 
Почти все выявленные мной жертвы наверняка не звали английского; двое из них, вроде, учили язык под гипнозом, а один занимался этим где-то поблизости. То, что поблизости ничего подобного больше нет, значения не имеет – не нужно бежать к Ольге, чтобы понять всю шаткость обвинений. Ничего, кроме своей уверенности, приложить к ним я не мог. Разве только, следуя журналистской этике, войду сейчас в это здание, спрошу кабинет директора, заявлюсь к нему и скажу: «У меня есть подозрение, что вы совершили несколько убийств. Можете вы подтвердить это, и если да, то куда делось пропавшее имущество?» 
Некое шестое чувство подсказывало, что вместо искреннего раскаяния и слез угрызений совести, я получу киянкой по голове и поплыву в страны свободного мира своим ходом вниз по течению Невы. Значит, нужно получить неопровержимые улики. 
    Я жалобно и очень тяжело вздохнул, завел своего «конягу» и рванул в сторону Института Экспериментальной Медицины. В Башню Молчания. 
Несмотря на мистическое звучание, название «Башня Молчания» вполне официально. Здесь в стародавние времена Иван Петрович Павлов ставил эксперименты над многострадальными собачками в условиях полной тишины. А путь, приведший меня однажды в эти толстые, извечно прохладные стены, получился извилист и позорен. Если кто-то бывал на Костюшко четыре, то знает, что детская и взрослая поликлиники стоят там встык, под углом друг к другу. Готовясь писать статью о замечательной службе детской психологической помощи, я направился по этому адресу и, подходя, профессионально выхватил блокнот и записал номер медицинского учреждения, крупно указанный над входом. Материал получился хороший, это признали все. Но вот только номер, как оказалось, принадлежал не детской, а взрослой поликлинике! Так что прославил я в родном городе не заслуженную сорок седьмую детскую, а вовсе непонятно кого. Стыдоба – не описать. 
По счастью, заведующая дала мне шанс исправиться, и по знакомству направила к профессору Игорю Михайловичу Воронцову, только что вернувшемуся из Франции. От него я впервые узнал, что нигде на хваленом развитом западе в принципе не существует вызова педиатра на дом, что пресловутые семейные врачи совершают дикое количество медицинских ошибок, поскольку физически не способны иметь достаточные знания сразу во всех областях, что у нас в стране пытаются тихой сапой заменить на скорой помощи врачей на парамедиков [13] , что везде в Европе [14] от этого своего бардака устали и ведут работу по перестройке собственного здравоохранения по нашему образцу, а вот мы, словно безмозглые обезьяны, свою систему ломаем, пытаясь скопировать их. 
Статью я написал и принес в редакцию. Боже мой, что случилось с нашей милой и дружелюбной Танечкой! Она шипела, как кошка, у которой пытаются отобрать детенышей! Она орала, как павиан, увидевший леопарда! Первый и последний раз в своей жизни я услышал, что шляюсь где попало и суюсь не в свое дело. Что, если хочу что-то сделать, то должен заранее спросить разрешение и изложить свои планы в письменном виде. Она выскочила из-за стола, размахивала руками и брызгала слюной. Можно было подумать, что парамедики и семейные врачи – это бандитская группировка, «кроющая крышу» нашей газете, и за одно лишь упоминание о них всех нас сейчас зажарят на общем тупом и ржавом вертеле. Больше всего в тот миг мне хотелось развернуться и уйти раз и навсегда, громко хлопнув дверью. Но оставался грех на совести, которой хотелось исправить, и я поехал в «Башню Молчания», к группе энтузиастов, помогавших моим детским психологам. 
Эти ребята очень давно занимались тем, о чем в последнее время стали хвастливо кричать по телевидению – дескать, изобрели в Москве панацею от стрессов, эпилепсии и нервных тиков. Суть в том, что труженикам древней башни удалось превратить в звук все те био-электро-магнитные колебания, что гуляют в наших мозгах. Я свои слушал. Очень похоже на скрипично-фаготные аранжировки Моцарта. После того сеанса дал себе слово полюбить классическую музыку, но дальше намерения дело так и не пошло. 
Статья про них получилась средненькая, но это полбеды. При подготовке номера в печать оказалось – такое бывает сплошь и рядом, – что места не хватает, и кто-то из дежурных редакторов, а может и сам верстальщик, взял ножницы, – клац! – и двух «лишних» абзацев не стало. Тех самых, в которых рассказывалось об их главном заводиле, организаторе и фактическом руководителе разработки. Он стал как бы не при чем, превратился в призрак. 
Вот так. Три попытки, три провала. Мне осталось только поджать хвост и отбежать от темы психологии подальше. 
– А-а, пришел. 
Этого звали, помнится, Николаем. Вообще-то, в наличии имелись все четверо, просто кроме него никто на меня внимания не обратил. Как занимались своими делами, так и продолжали. 
– Бить будете? – усмехнулся я. 
– Да кому ты нужен? – презрительно хмыкнул Коля. 
– А как насчет помочь? 
– Да иди ты… – отмахнулся он. 
– … К Зубову, – внезапно добавил кто-то из четверки и все они дружно расхохотались. 
– Дело в том, что мне приходится вести журналистское расследование, – начал я, – по поводу группы, которая под гипнозом заставляет жертв кончать с собой. 
– Заставить человека наложить на себя руки с помощью гипноза невозможно, – не выдержал вопиющей безграмотности бородатый парень. Если не ошибаюсь, именно его из «меня» и вычеркнули. 
– На эту всеобщую убежденность специалистов бандиты и рассчитывают! 
– Ерунда, – повторил он снова, но уже с меньшей убежденностью. 
– Вот адреса и фамилии, – я театрально помахал неизменным блокнотиком. 
    Как вы думаете, люди, добровольно угробившие несколько лет жизни, кучу собственных денег и сил на осуществление интересной идеи, смогут пройти мимо факта нарушения основополагающих законов науки? Да ни в жисть! Никуда не денутся. 
Адрес подходящей квартиры я узнал в агентстве «Юрист», что на Васильевском. Работает там генеральным директором Митин Александр. Могу дать голову на отсечение, что к уголовщине он отношения не имеет и никому не продаст. Поначалу он, правда, заартачился, «коммерческая тайна», дескать, людей нельзя подставлять. Я изменил вопрос и попросил показать какое-нибудь жилище тысяч на тридцать долларов, но для срочной покупки – чтобы хозяева уже выписались. Таковых нашлось целых три. Дома, по все той же базе данных, удалось выявить прежних владельцев и подобрать себе новое имя: Горликов Семен Степанович. Затем настало время позвонил в «Агат». 
Хапали в бандитской конторе не слабо: за обучение языку попросили сто семьдесят пять долларов. Если вспомнить, чем подобная «учеба» может кончиться – наглость беспредельная. Однако деваться некуда, и я набрал номер Аллы. 
– Привет, подожди. – Послышались шорохи, щелчки, стук каблуков. То ли она куда-то вышла, то ли забилась в уютный уголок. 
– Слушай, Сергей, я не знаю, кто и что тебе накапал про Валерия Алексеевича, но ты про него забудь. Не трогай, отойди в сторонку. А если что-то уже случилось, давай лучше сразу с ним поговорим. Устроим встречу, принесешь извинения, пообещаешь больше так не делать. Если он найдет тебя сам, будет намного хуже. Я серьезно говорю, Сережа. Ты не понимаешь, с кем связываешься. 
– Не надо так нервничать, золотая моя. Он меня уже нашел, а я еще жив. 
– Это может быть ненадолго. 
– Волков бояться – грибов не едать. Алла, ты не одолжишь мне двести баксов? 
– На похороны? – хмуро поинтересовалась она. 
– На отпевание. Духовой оркестр заказать хочу. 
– Ладно, – смягчилась она. – Вечером приезжай. 
– С удовольствием. 
    Ночь, которая может оказаться последней, не стоит проводить одному. 

Глава 4

– … Три! – и хлопок ладоней. 
– Что? – поморщился я. – Не получилось? 
В ответ раздался дружный хохот. Коля молча развернул меня к раскрашенному голубыми волнами монитору и опустил указатель мыши в правый угол. Выскочила дата. Секунду я таращился туда, не очень понимая, куда пропали два дня, а потом вдруг вспомнил: 
Желтые от масляной краски стены, полированный стол и худощавый мужчина в белом халате; свой развязный тон, туго застегнутый воротничок и резкий запах одеколона; полная уверенность в проданных трехкомнатной квартире, дедушкиной «волге» и кирпичном гараже, о шестидесяти тысячах долларов в абонированном на неделю сейфе «Промстройбанка» и полутора тысячах, которые можно вдоволь потратить – они спрятаны у подруги; о «шенгенской» визе в паспорте… 
– Что за черт? – затряс я головой. – Дед в Отечественную без вести пропал… Подруга какая-то. 
– Мурашева Катя, – кивнул Коля. – Ты оба дня у нее ночевал. Знаешь такую? 
– Ага… 
Катя – один из психологов в детской поликлинике. С виду ничего, можно пообщаться, но язва страшная, на язычок к ней лучше не попадать. 
– Я к ней хоть не приставал? 
– А ее там не было. Уехала в лес со всем семейством и собакой. Ключи мне оставила, цветы поливать. Вот я тебя к делу и приспособил. 
– А дед? 
– Сережа, родной, – он похлопал меня по груди. – Ты же сам всю биографию на листочке в клеточку написал. На этом самом столе! 
– Так значит… 
И вот тут стало страшно, до того жутко, что показалось, будто холодная, ледяная рука мертвеца проникла в живот и начала неторопливо помешивать внутренности. Получается, эти два дня меня не существовало? В моем теле бродил какой-то урод, наспех набросанный на тетрадном листке, а я все это время… умер? И не будь этого хлопка, остался бы в небытии навсегда? 
– Вы меня убили… – прошептал я. – Всадили вместо меня какого-то недоноска… 
– Очнись, родной! – прикрикнул Коля. – Или ты думал, это как фотографию в паспорте переклеить? Если ты хотел действительно не раскрыться у них под гипнозом, то личность тебе нужно было всадить настоящую. И благодари бога, что они не стали копать глубже! Сбацали мы твоего Горликова наспех – как у них подозрений не возникло, не понимаю. 
– А в чем сомневаться? – обиделся я за свою подготовку. – Квартира действительно продана, ключ от абонентской ячейки в кармане, гипноза не боюсь, отвечаю все честно… 
– А вот это спасибо не тебе, а нам, – поправил он. 
– Черт, – я опять схватился за голову, – но если в теле моем жила душа Горликова, то где же тогда обитала моя? 
– Хочешь водки выпить? – внезапно предложил Коля. 
– Я за рулем. 
– Тогда иди-ка ты в нашу комнату, отдохни. 
Он отвел меня за стену, усадил в кресло, напялил на голову кольцо с датчиками и выключил свет. Вскоре зазвучала музыка. Сперва неразборчивые отрывки, непонятные фрагменты, словно из оркестровой ямы перед началом представления, постепенно они сливались единую мелодию, и одновременно приходило успокоение. Не знаю, сколько провел времени в убаюкивающем мраке. Наверное, около часа. Но вышел уже без идиотских идей о случившейся внеплановой экскурсии в царство Аида. 
– На, – протянул Коля магнитофонную кассету. – Здесь все. 
– Что? 
– Весь сегодняшний сеанс. 
– Ну и как? 
– Забавно. Мы тебя усыпили и сказали, что настал завтрашний день, потом послезавтрашний. Ты забеспокоился, начал дергаться. Сказал, ищешь бумагу. Сашка принес листок из блокнота. Ты накарябал записку: «Не могу расстаться с Родиной». Да, чуть не забыл – держи. Потом снова стал куда-то рваться. Оказалось, хотел взять все, что есть в банковской ячейке и отнести на Финляндский вокзал, в камеру хранения. Цифр никаких не помню, на кассете есть. Потом ты решил до вечера погулять, а к моменту разводки мостов явиться к Зимнему дворцу, дождаться, пока начнут разводить пролеты, добежать до них и перепрыгнуть с одного берега на другой, чтобы прошвырнуться напоследок по стрелке Васильевского острова. Вот и все, кузнечик ты мой. Боюсь только, к тому моменту, как ты добежишь до разводного пролета, перепрыгнуть образовавшуюся щель не сможет даже кенгуру. 
– А разве вы не сняли «заклятия»? – пробежал холодок между лопаток. 
– Оно не твое. Оно Горликова, Семен Степановича. Так что живи спокойно, и можешь даже гулять по ночам вдоль красавицы Невы. Только к мостам особо не приглядывайся – мало ли что в голову взбредет. 
– Спасибо, ребята. 
– Не за что, – отмахнулся Коля. – Езжай. 
Через десять минут мой «ИЖ» затормозил у тринадцатой юридической консультации. 
Ольга оказалась на месте – сидела в своей конуре над папкой с подшитыми в нее бумагами и неторопливо их перелистывала, время от времени сверяясь с толстенным справочником. Услышав шаги, она предупреждающе подняла палец, некоторое время продолжала свое занятие, потом захлопнула талмуд и подняла глаза. 
– Это ты? 
– У тебя есть диктофон? 
– Не знаю, – пожала она плечами и протиснулась из-за стола. – Сейчас спрошу. 
Через пару минут Оля вернулась с древним до невероятности кассетником «Квазар», поставила его на стол, воткнула блок питания в розетку. 
– Итак? 
– Вот, поставь. 
Мы внимательно выслушали запись до самого конца, а когда Костя сказал: «На счет «три» ты проснешься», Ольга нажала кнопку «стоп». 
– Ну как? – с гордостью спросил я. 
– Во-первых, – тяжело вздохнула она, – ты полный кретин, и жив до сих пор только потому, что дуракам везет. Во-вторых, как адвокат я могу гарантировать, что ни один из преступников наказания не понесет. 
– Почему? – опешил я. – Ведь все факты налицо?! Они пытались заставить меня передать им все деньги, а потом сигануть с моста, как Копелевича. 
– Для самых тупых повторяю, – скрипнула Ольга зубами. – То, что вы с приятелями наболтали на пленку, это всего лишь забавная фантазия. Не вижу ни акта изъятия ценностей, ни показаний свидетелей, ни фамилий понятых, ни видеозаписи того, кто и когда забронировал ячейку в камере хранения, как туда положили помеченные ценности, как их извлекали преступники. Тебя тоже подвергали внушению и снятию внушения не специалисты, без свидетелей и понятых, к тому же без твоего согласия. 
– Я был согласен! 
– Где бумажка? – она театрально подняла справочник и заглянула под него. – Завалилась куда-то? 
– Ты мне не веришь?! 
– Какая разница? Фактов-то нет! Фактиков. 
– А пленка? 
– Если бы на основании пленки, которую двое шутников наболтали на магнитофон, у нас сажали в тюрьму, то на воле не осталось бы даже судей. Нужны до-ка-за-тель-ства! А их нет, и никогда не будет. Твоего гипноза никакое вскрытие никогда не выявит, а единственную зацепку ты только что придушил! 
– Как «придушил»? – опешил я. 
– Очень просто. Ты готов насобирать к завтрашнему дню шестьдесят тысяч долларов, положить их в камеру хранения, а потом спрыгнуть с моста? Нет? Вот и все. Если этого не случится, бандиты как минимум насторожатся, и следующую жертву станут проверять намного внимательнее. А может и просто затаятся. Повторить следственный эксперимент со всеми необходимыми формальностями теперь просто невозможно. Вопросы есть? Вопросов нет. – Она вынула кассету и отдала мне. – Приятно было увидеться. 
Добраться до дома я так и не смог – прямо в родной парадной дюжие ребята уверенно подхватили меня под руки, вынесли на свежий воздух и умело запихнули в темный «СААБ». Спасибо, хоть не в багажник. – У тебя что, склероз? – хмуро поинтересовался один из парней. – Валерий Алексеевич твоего звонка еще вчера ждал. 
– Телефон забыл. 
– Мы напомним, – весело пообещал другой. – Только попроси. 
Так, на руках, и принесли в кабинет на третий этаж, под ясные очи господина Якушина. 
– Присаживайтесь, Сергей Александрович, – гостеприимно предложил Валерий Алексеевич, и его гаврики тут же уронили меня на стул. – Помнится, вы хотели мне что-то рассказать? 
Я вздохнул и оглянулся. Добры молодцы, повинуясь кивку хозяина, почти бесшумно выскользнули за дверь. 
– Слушаю, – Валерий Алексеевич поставил локти на стол и сложил ладони. 
– Николай Ретнев не знал английского языка, – не очень уверенно начал я. – Он решил выучить язык под гипнозом и обратился в фирму «Агат». 
Тут у меня как-то получилась пауза. Ждал, что Валерий Алексеевич заявит: «Брешешь ты все!» и вызовет «специалистов»; или хоть непонимающе пожмет плечами, но хозяин кабинета с непроницаемым выражением лица кивнул: 
– Продолжай. 
– Мне удалось выкопать еще пятерых людей, связавшихся с этой конторой, – я вытянул из кармана блокнот с мартирологом. – Все до единого покончили с собой при неясных обстоятельствах. Поскольку доказательств не нашлось, вчера я ходил в это место лично. 
На стол легла кассета. 
– Интересная история, – кивнул Валерий Алексеевич, наклонился к телефону: – Виктория Сергеевна, принесите пожалуйста «Панасоник» из комнаты отдыха. 
Вскоре секретарша внесла в кабинет огромный двухкассетник. 
– Перемотать надо, на начало, – вспомнил я. 
– Перемотаем, – согласился хозяин кабинета. 
Слушал он внимательно, и чем дальше, тем яснее пропечатывалась на его лице злорадная усмешка. У меня на душе начало понемногу отлегать. 
– В комментариях не нуждается, – признал он, когда Коля хлопнул в ладоши. – Но мы договаривались, что ты найдешь имущество. 
– У меня сложилось такое ощущение, – осторожно начал я, – что постороннему человеку лучше не знать, что это за имущество и где оно пребывает. Теперь, когда есть кому задавать вопросы, вы вполне обойдетесь без меня. 
Валерий Алексеевич внимал, недоверчиво склонив голову набок, но в конце концов расхохотался: 
    – Ладно, писака, лови, заслужил! – Он взял со стола ключи и небрежно швырнул в мою сторону. – Доверенность возьмешь у нотариуса, в последнем кабинете, я ему сейчас позвоню. Номера менять не советую, с моими никто останавливать не будет. Бывай, Сергей Александрович, счастливо. 

Эпилог

У людей случаются разные таланты. Некоторые великолепно рисуют, некоторые гениально ваяют, некоторые неплохо пишут. Гера Балтрушайтис имел дар к машинам. К нему можно приехать на чем угодно, хоть на тракторе, хоть на марсианском бликдрузиле, и пожаловаться: 
– Слева сзади хрюкает. 
Балтрушайтис тут подстучит, там подвернет, здесь подварит, туда плюнет, глядь – и все работает. Талант. 
Со своими способностями Гера вечно попадал в неприятности. Однажды какая-то подруга попросила его продать за пятьсот баксов свой занюханный «жигуль». Наш самородок его частично отрегулировал, часть деталей поменял – и «сдал» за полторы тонны. Тетка пронюхала, и заявление в милицию написала, на мошенничество. Дескать, обманули ее на тысячу долларов. Балтрушайтис третий год отдувается. Самое смешное, теперь и покупатель недоволен: «Всего два года отъездил, плохо заводиться стала»! И это про десятилетнее российское авто! Дурдом. 
В другой раз, когда мама попросила вскопать на даче огород, прилетел какой-то мужик со стуком двигателя – ему срочно и далеко ехать нужно было. Ну, Гера кинул соседу по даче полтинник – пусть вскапывает, – а сам занялся машиной. За два дня все перебрал. Пришел домой – мамочка довольна: земля на участке разве что не пережевана вся до последнего комочка. Балтрушайтис тут и признался, что это общезнакомый алкаш так деньги отрабатывал… 
– Дурак! Кретин! Идиот! Пятьдесят рублей за перекопку земли отдать!.. 
– Одного не пойму, – удивлялся потом Гера. – Всем ведь хорошо: мужик машину вовремя получил; алкаш – полтинник; матери весь огород вскопали, у меня на кармане еще двести пятьдесят осталось… Всем хорошо, и после всего этого – я же еще и идиот! 
Было у меня желание напечатать хоть несколько из его историй, но Таня не пропустила, сказала: «Анекдоты не публикуем». 
В свое время Балтрушайтис хотел организовать маленькую мастерскую, но когда узнал, сколько нужно справок, бумажек и разрешений, по скольким параметрам платить, какие взносы делать – плюнул и пошел работать охранником на автобазу телефонной сети. Сюда я и прикатил. 
– О-о! – высказался он по поводу машины. – Журналисты буреют! На «Мерсах» катаются, пальцы веером. 
– Да какие пальцы, – отмахнулся я. – Ты на бампер посмотри! 
– Чухня, – фыркнул он, присев на корточки. – Пять минут работы. Ты давай, смотай на Варшавскую, купи черной краски и шпаклевки. 
– Счас, – сунулся я за руль, но Балтрушайтис поймал меня за шиворот. – Машину-то оставь. Тут и так рядом. 
Жуткая, должен вам сказать, морока ходить пешком. Езды до магазина автозапчастей ровно три минуты, а таскаться пришлось не меньше часа. Зато к моменту моего возвращения Гера уже грелся на солнышке. 
– Тебе повезло, журналист, что у меня тут эпоксидка и стеклоткань оказалась. Изнутри подклеил, нужно только марафет навести. Давай шпаклевку. 
Он несколько раз мазнул по бамперу, отступил, подождал. Мазнул еще. 
– Ладно, минут десять переждем. Пошли хоть телевизор посмотрим, чего тут на солнце жариться? 
В обширном холле перед проходной было прохладно. На стене у дверей висел телефон-автомат. И я вдруг понял, чего не хватает для полноценного завершения всей этой истории. 
– Серега, а телефон городской? 
– Через девятку. 
– Спасибо. 
Трубку сняла Ольга. 
– Это ты, Сережа? Привет. 
– Привет. 
– У тебя опять не все в порядке? 
– Не совсем… 
– А что случилось? 
– Оля, выходи за меня замуж… 
– Сегодня не могу, – рассмеялась она. – Очень интересная передача будет, мне обязательно нужно посмотреть. 
Послышались короткие гудки. 
Настроение сразу испортилось. Вспомнилось и то, что Алле нужно отдавать двести долларов, которых у меня в помине нет, что литр бензина стоит, как четверть страницы вышедшего материала, а каждое колесо – моя годовая зарплата. Нет, не ездить мне на «Мерседесе». Не ездить. 
– Чего скучаешь? – появился Гера. – Сейчас, закончим. 
Он присел, плеснул на бампер воды и несколькими короткими движениями шкурки прошелся по уже неразличимому шву. 
– Во-от, сейчас еще дадим подсохнуть, – он выпрямился. – Новости ты зря смотреть не стал. Только что сказали, как на Выборгском шоссе сгоревший «Нисан» нашли, с семью трупами. И ты представляешь, все обгорели, как головешки, а на коленях у каждого целехонькая писулька: «Не могу расстаться с родиной». Совсем бандиты с мозгов сбрендили! Вроде подсохло? Ну, тогда теперь красочкой… Вот так, теперь ни один немецкий завод от родного не отличит. Можешь сваливать, буржуй. 
– Спасибо. 
Я сел за руль, повернул ключ зажигания. Мотор заурчал, как пригревшаяся на коленях кошка. Это вам не мотоцикл… Да чего, собственно, грустить? Бак пока что полный, резина новая, а деньги еще не вытрясают вместе с остатками души. Кто знает, что принесет следующий день? 
Я перекинул вперед рычаг автомата и плавно нажал на газ. 
Вот, пожалуй, и все. 

На страже Закона

Пролог

Леночка Измайлова – темные, как южная ночь, глаза и иссиня черные волосы, приподняты, словно в изумлении, соболиные брови, жемчужные зубки поблескивают сквозь легкую улыбку, недовольно морщится чуть вздернутый носик, звучит мягкий низкий голос. Что ты хочешь сказать? Зачем? Лучше встряхни головой, пройди мимо окна, гордо поведя плечом, дай полюбоваться твоей классической фигурой, широкими бедрами, тонкой талией и соблазнительной грудью, откровенно подчеркнутой облегающим бадлоном. Кого ты выберешь? Кого почтишь своим вниманием? В чьих жадных ладонях найдет приют эта красота? Сохранишь ли ты свою жизнерадостность, свое умение смеяться над неприятностями и радоваться маленьким удачам? Зачем рисковать? Посмотри сюда, Леночка. Пусть я не красив, как кошелек Рокфеллера, и не успел обзавестись хибаркой на Коралловом рифе, но зато готов разбиться в лепешку, лишь бы никогда ни одна слезинка не выкатилась на эти бархатистые щечки. Я буду носить тебя на руках, подавать кофе в постель и каждую ночь доставать звездочки с неба – по пять штук за раз. Стану кутать тебя в самые распрекрасные меха, какие только можно купить на мои гонорары, и кормить вкуснейшими деликатесами, что только пожелаешь – слава богу, ты вегетарианка, на всякие стебельки и корешки должно хватить. Каждый день буду петь тебе романсы под магнитофон, молиться на твою улыбку и каждый вечер укрывать, словно одеялом, поцелуями. Уж последнее обещаю совершенно точно. Да, я знаю, что подобное очарование можно продать куда, куда дороже, но неужели у тебя поднимется рука торговать своим совершенством? Позволь, я его лучше украду… 

Глава 1

Ярмарка «Книжный мир России» проходила во Дворце Молодежи, на балконе над зимним садом. Мне тут явно не светило: во-первых, открытие я прошляпил и явился только на второй день; во-вторых, все проспекты уже кончились, а почетные гости разбежались; наконец, у хозяйки этого балагана разболелись зубы, и ничего связного сказать она не смогла, а лишь покачивалась на казенном диване, прихлебывая воду из стакана и поминутно поглядывая то на часы, то на дверь своего номера. Оставалось рассчитывать только на общие впечатления. 
Надо сказать, ярмарка наглядно опровергала слухи о гибели российского книгоиздательства. Чего тут только не было! Яркие томики с фантастикой и боевиками, серые корешки детективов, золотистое тиснение женских романов (женская проза, кстати, тоже встречалась). Тут были и маленькие покетбуки [15] со всякой галиматьей, и толстые, солидные тома жизнеописаний великих мира сего. Издатели Саратова привезли книги Пушкина, Лермонтова, Цветаевой, Толстого, Достоевского, причем утверждали, что все это неплохо расходится. Настоящую зависть к нынешним детишкам вызывали детские брошюры: книжки просто красочные, книжки фигурные, объемные, раскладушки, книжки-малышки, раскраски – и почему при мне такого не было? Но самое большое впечатление произвели книжки с глазами – игрушечными, естественно. Сделаны они были так, что глазки с бегающими зрачками через все листы подглядывали за вами сквозь специальные дырочки – но под них создавался свой собственный рисунок на каждой странице. 
Хотя нет, самое сильное впечатление на меня произвели волосы одной барышни. Черные, как совесть налогового инспектора, с явственным синеватым отливом. Ну просто невероятный черный цвет, не бывает такого. Я даже, грешным делом, подумал – парик, синтетика. Но, с другой стороны, не может же он так плотно к голове прилегать? Разве что девица совершенно лысая. 
Она сидела не возле стеллажа, как представительницы солидных фирм, а за полированным столом, взятом, похоже, напрокат в соседнем ресторане. Столешницу украшала картонная табличка «Мирная семья» и десяток книг – «Шарлота Бронте», «Александр Дюрин», «Колин Уилсон» и еще несколько тому подобных. Особняком красовался толстенный сборник задач по геометрии. 
– Небогато, – заметил я девушке, приглядываясь к ее волосам. Неужели все-таки свои? 
– Мы в основном учебники выпускаем, – небрежно отмахнулась она. – А тут, на ярмарке, одна беллетристика. Если бы в последний момент цену за место не скинули, так и вообще бы не приехали. 
Помимо черных, как бездна вселенной, волос, у нее имелись очень темные глаза, в которых только угадывался изначальный карий цвет. Высоко изогнутые брови придавали лицу выражение вроде: «Да что вы говорите?!», а небольшой аккуратный носик добавлял некоторую пикантность. Верхняя губа чуть уже нижней, рот приоткрыт в легкой улыбке… Очень симпатичное личико. Загорелую шею украшали две тонкие золотые цепочки, в ямочке над левой ключицей алело пятнышко. Наверное, комариный укус – следы засосов девушки имеют привычку скрывать. Светлую блузку поднимала вполне приличная грудь, поверх которой была приколота стандартная карточка: «Измайлова Елена Витальевна. Коммерческий директор». Карточку слегка перекосило, и у меня появилось нездоровое желание ее поправить. 
– Значит, за счет выпуска художественной литературы вы добываете средства для печатания учебников? – я заставил себя оторвать взгляд от ее груди и перевел его на книги. 
– Скажете тоже, – усмехнулась она. – Мы только за счет учебников и живем! А это все так, хобби замдиректора. 
Елена Витальевна была чуть ниже меня ростом и очень качественно сложена. Небрежным, рассеянным жестом она скользнула ладонью по волосам и встряхнула головой. Нет, все-таки не парик. 
Я кивнул, пошел дальше. 
В углу разноцветной клумбой раскинулись стеллажи с открытками. Там же имелись визитки, календари, закладки. Хозяин рассортировал их по темам – рыбки, растения, животные, насекомые. Среди животных затесалось несколько голых грудастых теток, среди насекомых – шоссейная «Хонда». Классная игрушка – такой мотоцикл имеет мощность двигателя, как у моего «Мерседеса», а стоит минимум втрое дороже. 
Завершив круг, я опять оказался перед скромным столом «Мира и семьи». Остановился. 
– Ищете, на что поменяться? – поинтересовалась Елена Витальевна. 
– В каком смысле? 
– Вы из какого-нибудь издательства? Ищете, на что поменяться? 
– Нет, я из газеты «Час Пик». Ищу, чтобы такое написать обо всей этой выставке. 
– Ай, бесполезно, – отмахнулась она и даже брезгливо поворотила лицо в сторону. – Скучное мероприятие. 
– Нужно найти изюминку, – вздохнул я, – или хотя бы таракана. И старательно описать. А то кушать будет нечего. 
– Тараканов пожалуйста, – рассмеялась она, – а вот на счет изюма сложнее. 
– Кто ищет, тот всегда найдет, – бодро парировал я. – Чем вы тут, кстати, меняетесь? 
– Ассортимент расширяем. Одним ведь наименованием много не наторгуешь, вот и меняемся. Мы часть тиража раздаем по другим издательствам, они нам по сотне-другой своих книжек. Потом хоть прилавок не так нище выглядит. 
– Ну и как, получается? 
– По разному. Уилсона, например, хорошо берут. Шарлоту хуже. «Джен Эйр» ее ведь у всех на слуху, а вот автора никто не помнит. Дюрин, сволочь, ухитрился свой роман сразу в нескольких фирмах издать, за него не то что обмен, в морду дать могут. В Москве обменом хорошо заниматься: они там зажрались, старую литературу и в грош не ставят. У них за поганых «Вампиров» можно несколько Лермонтовых или Цвейгов взять. Наши школы потом с руками отрывают! А здесь – один к одному в лучшем случае получается. 
– Понятно, – кивнул я, прикидывая, нельзя ли выдавить из ее слов хоть маленькую статейку. Кому интересен весь этот мухлеж с книгами? Да никому. 
Я направился дальше, но, описав очередной круг, опять оказался перед коммерческим директором Измайловой. Она меня не заметила, что-то живо обсуждая со старичком в пиджаке канареечного цвета. Обсуждение сопровождалось пометками на двух разграфленных листах бумаги. Пришлось пройти мимо, но темно-карие глаза у стола «Мира и семьи» манили меня, как пчелиный улей – медведя, и вскоре я опять оказался там. 
– Как успехи? 
– Кое-что урвала, – улыбнулась она. 
– Поздравляю. 
– Да мало, мало. Опять же на склад везти надо, а директор пропал, как и не было. Еще два часа назад обещался приехать. Вон, как много тащить надо. 
– Так много или мало? 
– И то, и другое. 
– Мы чего-нибудь придумаем… – я чуток выждал, ожидая возможных возражений на счет своего осторожного «мы», потом бросил прощальный взгляд на остальную выставку, достал блокнот и окончательно сконцентрировался на Елене Петровне: – Меня Сергей зовут, я из «Часа Пик». Так вы говорите, ваше издательство выпускает учебники? 
– Не столько учебники, сколько учебные пособия. Справочники, задачники. Энциклопедии всякие. Очень сложные, между прочим, с формулами, чертежами, фотографиями. Альбомы делаем. 
– Странно, – пожал я плечами, – такой спектр, а про вас не слышно нигде. 
– Так мы с Ботаническим институтом работаем, со школами, с академиями. Они про нас и так знают. А на слуху в основном те, что беллетристикой занимаются. 
– Не обидно? 
– Да вы чего? Если художественная книга зависнет, то это навсегда, а пособие хочешь не хочешь, а покупать будут. Разве побегать чуть побольше придется. 
– Скажите, Лена, а вот насколько рентабельно заниматься учебной литературой? 
– Так я же говорю: с нею проще… 
Против обращения по имени моя собеседница не возражала, ее рассказ про учебники в самый раз укладывался в тематику отдела социальных проблем, так что настроение мое неуклонно повышалось, и для полного счастья не хватало только откровенно пригласить Елену на свидание. То есть, давно бы уж пригласил, но вот только не знал, куда. В кино коммерческого директора звать неудобно, не тот уровень, ресторан уже мне не по карману. Что еще можно придумать? На выставку в Русский музей? Так он закроется через пару часов, а нам тут еще сидеть непонятно сколько. 
Впрочем, народ вокруг начал потихоньку собирать ящики-коробки, а Лена – все чаще запинаться на полуслове, внезапно вытягивая шею и оглядываясь вокруг. 
– Что случилось, товарищ Измайлова? 
– Убить их всех мало, – она посмотрела на часы, потом снова огляделась по сторонам. – Когда еще обещали за мной приехать! Три часа прошло! Как мне все это отсюда переть? На горбу? 
– Много? 
– Коробки три, да еще «Центрполиграф» две дать должен. Ну, у них я завтра взять могу, а с этим что делать? У меня денег на камеру хранения нет. 
– Так давайте я подвезу. 
– А вы на машине? 
– Да. 
– Ой, как неудобно, – тут же засуетилась она, смахивая книги в большую картонную коробку. – Но мне тут недалеко, на Васильевском. Вы меня подбросите, правда? 
– С удовольствием. 
Жаль, нет у меня видеокамеры. Стоило сохранить для потомков то зрелище, как округлились у Елены Петровны глаза и отвисла челюсть, когда я, подойдя к «Мерседесу», небрежно вынул из кармана брелок и снял своего красавца с сигнализации. 
– Э-эт-то твой? 
– Да, – я открыл багажник и начал укладывать туда коробки с книгами. 
– Ну, ты, Сережа, даешь… – она широко улыбнулась. – Не быть тебе духовной личностью. 
– Это почему? 
– Да был у нас недавно один высокодуховный автор. Александр Шичко, если знаешь. Так у него в рукописи написано, что едой человеку должна служить чисто растительная пища, одеждой – набедренная повязка, а «лучшим жилищем является под небом». 
– Как, как? – не понял я. 
– «А лучшим жилищем является под небом», – повторила Лена. – Это цитата. 
– Интересная книга. 
– Книги нет. Послали мы его подальше. Своих балбесов хватает. 
– Правильно, – одобрил я и открыл ей дверцу. – Садись, Леночка, только ремень пристегни. 
– Спасибо, – она привычно нырнула в машину. 
Я устроился за рулем, завел двигатель, дал ему немного прогреться. 
Итак, чертовски симпатичная девчонка сидит рядом со мной в машине, называет меня по имени и сама перешла на «ты». Хорошее начало. Мысленно я скрестил пальцы и включил коробку передач. 
Издательство расположилось на верхнем этаже одного монументального заводского клуба, рядом с пристанью рейсовых «Метеоров» на Кронштадт. Не то, чтобы очень высоко, но коробки с фолиантами таскать тяжеловато. Охранник за толстой стальной дверью при моем появлении встрепенулся, но, увидев, коммерческого директора, успокоился и погрузился обратно в чтение какой-то лохматой рукописи. 
В широком и высоком коридоре, жутко напоминающем больничный, оживленно беседовали две худощавые девицы. Рядом высился плечистый, коротко стриженый мужчина под два метра ростом с контроллером [16] в руках. Увидев Леночку, он вскинул голову, опустил плату в карман пиджака, шагнул ей навстречу: 
– Ну, наконец-то! Сколько можно ждать?! 
– Что?! – задохнулась Елена. – А где «Газель»? Да я бы до конца ярмарки там торчала по вашей милости! Спасибо вот, корреспондент согласился подбросить. Хотел узнать, какие мы учебники печатаем. 
– Какой корреспондент? – удивился мужчина. 
– Стайкин Сергей Александрович, – представился я, – газета «Час Пик», отдел социальных проблем. 
– Халфиес, Александр Андреевич, – протянул он руку. Я приготовился к медвежьей хватке, но рукопожатие получилось на удивление мягким, большая ладонь была приятно теплой и сухой. – Я тут заместитель директора. 
– Очень приятно, – кивнул я, провожая взглядом свою Леночку, нырнувшую в дверь справа. 
– А мы не только учебники делаем. Еще выпускаем справочные пособия, монографии, популярную литературу, атласы. Недавно вот великолепный альбом сделали. «Природа Таймыра». Красивейшая вещь. Духовную литературу тоже. Готовим книгу Алексея Будзы «Йога внутреннего художника»… 
– Кстати, Александр Андреевич, – подала голос одна из девиц. – Будза просил цитаты в его книге не выделять. 
– Почему это? – повернулся Халфиес. 
– Я посмотрела. Если цитаты курсивом выделить, то обычного текста не больше трех слов на страницу остается. 
– Да, еще обзор по истории стоматологии скоро выйдет, – вернулся Александр Андреевич ко мне. – Там больше двухсот фотографий, все старые, выцветшие, потрескавшиеся, поврежденные. Все их пришлось ретушировать через компьютер, фактически заново восстанавливать. Уверен, ни одно издательство кроме нас такого сделать не смогло бы. Работа высочайшей квалификации. 
– Еще вот Сергея Рублева делаем… – опять вставила девица. 
– Пойдемте-ка в кабинет, – подхватил Халфиес меня под руку и мягко, но настойчиво завел в дверь. Увы, в ту, что слева. 
– Еще мы собираемся дать зеленый свет серии «Сфинкс», – продолжил он, усаживаясь за стол и небрежно отодвигая в сторону закрытый ноутбук – это будут лучшие художественные произведения. Дюрин вот вышел… Но он, к сожалению, оказался бесчестным человеком. Продал рукопись одновременно в несколько издательств. Сергей Рублев готовится к выпуску. Предвидя вопрос, сразу скажу, что не тот. Это наш прозаик, петербургский. Вы наверняка видели в метро его рекламу. 
– Увы, – пожал я плечами, – предпочитаю обходиться без общественного транспорта. 
– Но вам повезло, что вы пришли к нам, – после короткой запинки продолжил Александр Андреевич. – У нас ведь может получиться очень плодотворное сотрудничество. Я, например, не всегда был издателем. Я ведь довольно долго занимался ядерной энергетикой. Вот хотите, мы можем рассказать вашим читателям, отчего погибла подводная лодка «Комсомолец»? 
Боже мой, опять «Комсомолец», на бренных останках которого уже успели потоптаться все кому не лень. Если этот материал и поставят в номер, то только к очередной годовщине. Да и закажут его не мне, а какому-нибудь матерому зубру – не по уровню журналистского мастерства, а в смысле нажитого авторитета. Соваться к этой кормушке мне, со своим суконным рылом, бесполезно. И уж тем более – ссылаясь не на мнение какого-нибудь академика или генерала, а на слова никому неизвестного руководителя мелкого издательства. 
Наверное, мысли эти слишком явно отразились на моем лице, поскольку Александр Андреевич решил вернуться к делам литературным: 
– Еще мы сотрудничаем с Ботаническим институтом, подготовили для них много очень сложных изданий. «Эмбриология цветковых растений» только что вышла. Эти работы финансирует Фонд Фундаментальных Исследований. Говорит само за себя, не так ли? 
Корысть замдиректора различалась невооруженным взглядом: он хотел выцыганить из меня статью про свою фирму. Получить рекламу на халяву. Однако я хорошо помнил целевую установку нашей газеты – ни единой бесплатной строчки там, где можно содрать хоть немножко денег. А поскольку автору «заказного» материала полагается треть от стоимости договора, трудиться задаром не имело ни малейшего смысла. 
– Рад за вас, – со скучной миной кивнул я, – но вряд ли нашего не очень богатого читателя заинтересуют столь специальные и наверняка дорогие издания. Их больше беспокоит, когда пенсии повысят и где лекарства льготные получить… 
– Кстати, мы методические пособия для Первого Медицинского делали, юбилейные брошюры для университета. Но самое удачное… Сейчас… – Он повернулся, к стоящему за спиной книжному шкафу, пробежал пальцами по корешкам книг. – Вот. «Сборник задач по геометрии» Зива. Отрывают с руками. Мало того, из Соединенных Штатов специально приезжали специалисты, интересовались этим изданием. Сейчас мы ведем переговоры с Чикагским университетом и, возможно, скоро его переведут на английский язык, и американцы будут учиться по этому задачнику. 
Вот тут я сломался и полез за блокнотом. Взыграла великорусская гордость – хоть в геометрии мы их учим, а не они нас [17] . 
В дверь постучали. Я вздрогнул, напрягся, ожидая увидеть Лену, но заглянул какой-то паренек: 
– Александр Андреевич, вы видеокарту Катиного компьютера не видели? 
– Да откуда я знаю, куда вы ее засунули, – зарычал Халфиеса. – Что вы вечно ко мне пристаете? 
Я покосился на карман его пиджака, но предпочел промолчать. В голову пришло, что если написать материал про «Мир и семью», то это даст возможность встречаться с Измайловой Леной, не придумывая никаких поводов. Вот только нужно сделать заметку так, чтобы ни одна собака не учуяла рекламы [18] , это раз, и попытаться придать коммерческий уклон – для легального общения с Еленой – два. Только и всего. 
– Мы единственное издательство, – продолжал Халфиес, – которое выпускает малые тиражи – начиная с трехсот экземпляров. Для узкоспециальных, научных книг – это оптимальный тираж. Между тем, спросите в любом месте, меньше пяти тысяч и говорить не станут. Сейчас мы закупили ризограф, скоро его установим и сможем выпускать даже особо малые тиражи. Вплоть до единичных экземпляров. 
– А почему никто не делает малых тиражей? – поинтересовался я. 
– Это считается нерентабельным. Чем больше тираж, тем ниже себестоимость. 
– А как же удается выкручиваться вам? 
– За счет тесной работы со школами, другими учебными заведениями. Причем обратите внимание, все выпускают книги совершенно скучные, без иллюстраций, фотографий, красивых форзацев, и тем не менее не укладываются в рамки рентабельности, а вот мы создаем исключительно высококачественные, трудоемкие, красивые… 
Для того, что в русском языке называется «хвастовство», ныне используется термин «реклама». Говорил Александр Андреевич много, но вот «изюминки», которую можно было бы обыграть, в его словах вычленить не удавалось. В чем конкретно выражается отличие «Мира и семьи» от всех прочих издательств? Лично у меня постепенно сложилось впечатление, что держится «Мирная семья» в основном за счет того самого «Фонда Фундаментальных Исследований», о котором Халфиес мимоходом упомянул вначале. Да, конечно, высокая квалификация работников и современная техника имели значение, но все же благополучие фирмы основывалось отнюдь не на особых финансовых талантах руководства, а на готовности заказчиков переплачивать втридорога за «штучные» вещи. Такой вот обнаруживался «изюм». 
– Может быть, вы покажете свое издательство? – перебил я его. 
– Да конечно, – с готовностью вскочил Александр Андреевич. – Пойдемте. 
Одно название, что издательство – две большие комнаты, плотно заставленные компьютерами, и еще одна, смачно пахнущая копченой колбасой и кофе, с тремя письменными столами и одним шкафом. 
Халфиеса перехватили в первом же служебном помещении – уже знакомый паренек, подскочив почти вплотную и активно жестикулируя, принялся объяснять: 
– Шлейф у винчестера короткий оказался. Я решил карту «винта» вместо «видео» воткнуть. Вынул ее, положил на стол, вставил эту, – он ткнул пальцем в сторону ближней машины [19] , – подключил. Хвать, а контроллера нет! 
– От меня ты чего хочешь? 
– Вы же рядом стояли, Александр Андреевич. 
– Да не трогал я твоей железяки! – разозлился Халфиес. – Нужна она мне… Сами вечно засунете куда-нибудь, а потом ко мне пристаете. То Наташа с папками, то Виолетта с факсами, то Катя с распечатками. Не трогал я ничего! 
Александр Андреевич возвышался над пареньком, как горный утес. Будь Халфиес повыше еще на полголовы, и тот как раз уткнулся бы носом в торчащую из кармана пиджака плату, а так – лишь озабоченно подпрыгивал на месте, глядя на начальника снизу вверх. 
Пользуясь случаем, я отступил к Лене: она сидела на стуле в углу, между вешалок, – в одной руке телефонная трубка, в другой ручка, на коленях – толстый ежедневник. Волосы справа закинуты за ухо, губы плотно сжаты, лоб сморщен. Недовольна чем-то… Увидев меня рядом, она чуть улыбнулась и вопросительно приподняла брови. 
– Поужинаем сегодня вместе? – сделал я банальное до пошлости предложение. 
Она обиженно скривила губы и разочарованно пожала плечами. 
– Может, я хотя бы подвезу? 
На этот раз Леночка улыбнулась и согласно прикрыла глаза. 
– Ты во сколько освободишься? 
– Шесть… – тихонько шепнула она, и тут же возмутилась в трубку: – Мы же договаривались на сорок процентов предоплаты! 
Значит, у меня есть часа два. Желательно использовать их с пользой. Например, заработать пару долларов Елене на цветы. Вот только ничего интересного в «Мирной семье» не проглядывало. Не о чем писать. Кому интересны методики сканирования и компьютерного ретуширования фотографий? Особенно, если сказать, сколько стоит необходимая для этого техника. Оставалось только одно: попытаться до упора выжать тему учебников, благо она как раз для отдела социальных проблем. Например, вспомнить, что книг на всех ребятишек не хватает, поплакать над каким-нибудь «загнувшимся» издательством, а потом, в качестве альтернативного примера и образца светлого будущего, показать эту процветающую контору. 
– Александр Андреевич, – окликнул я Халфиеса, – а вы знаете в нашем городе другие издательства, которые выпускают учебные пособия или хотя бы занимались этим раньше? 
– Конечно! – он перестал пререкаться с пареньком и направился ко мне. Контроллер так и остался торчать из его кармана. – «Эпоха». Я сам там раньше работал. Если они, конечно не разорились. Нужно посмотреть по справочнику. 
Вопреки ожиданию, он не сунулся в компьютерную базу, а увел меня обратно в кабинет и полез там в ярко-желтый «Весь Петербург». 
– Вот, имеется. Значит, дышат еще. Давайте им позвоним. 
Он быстро набрал номер, прислушался и протянул ее мне, гад. Я еще и сообразить ничего толком не успел. 
– Издательство слушает, – откликнулся женский голос. 
– Здравствуйте, – я немного откашлялся и продолжил: – Стайкин Сергей Александрович, газета "Час Пик", отдел социальных проблем. Мы готовим материал о состоянии в нашем городе дел с учебными пособиями. Вы ведь их выпускаете? 
– Одну минуточку… – и приятный девичий голосок исчез навсегда. Вместо него минуты через три прорезался сипловатый баритон: 
– Слушаю вас. 
– Стайкин Сергей Александрович, газета "Час Пик", отдел социальных проблем, – повторил я. – Мы готовим материал о состоянии в нашем городе дел с учебными пособиями. 
– Я скажу вам просто: к осени мы завалим город учебниками, и еще на ближние области останется. 
– А до нас доходили слухи, будто с учебниками трудно, производство их невыгодно… 
– Да кто вам сказал такую чушь? – на том конце провода насмешливо захрюкали. – Да это просто золотое дно. Когда родители ребенка в школу собирают, они скорее жрать не станут, но учебники купят. Это вам не Гоголь-моголь, тут никуда не денешься. 
– Значит, никакие убытки вам не грозят? 
– Помилуй бог! В этом году на основе нашего издательства был образован холдинг, мы стали совладельцами инструментального завода, двух строительных фирм, лесопромышленной конторы. Какие уж тут убытки?! Производство мы развиваем, расширяемся, чего и вам желаем. Звоните, приходите, все своими глазами увидите. 
Интересно, как это издательство может расширяться на инструментальный завод и лесотехническую контору? Понимаю – типографию прикупить, или магазин. Но две строительные фирмы?! Однако в трубку я вежливо поблагодарил: 
– Спасибо большое. 
– Всегда пожалуйста. Приятно было пообщаться. Звоните. 
– Ну как? – вытянул шею Халфиес. 
– У меня такое ощущение, – саркастическая улыбка появилась сама собой, помимо воли, – что «Эпоха» зарабатывает на пособиях минимум в двести раз больше вашего. 
– Не может быть! 
– Еще как может. Они уже окрестные заводики скупать начали. 
– Да не может быть, – гнул свое Александр Андреевич. – Я недавно с Геной столкнулся… Сейчас, сейчас. 
На этот раз он полез не в справочник, а в свою записную книжку. Схватился за телефон. 
– Алло! Геннадия Петровича можно? Гена? Халфиес Александр Андреевич беспокоит. Ну как там у вас дела? Ага… Ага… Три? А кто автор? И к вам приходил? Ну, Дюрин! Нет. Заплатили. Сам знаю, что зря. Не-ет. Исправно. А за сколько? Точно? А вот тут у меня корреспондент из «Часа Пик» сидит, не верит. С кем-то из начальства говорил… Нет, ты ему скажи, – и расцветший от удовольствия Александр Андреевич протянул мне телефон. 
– Да, я слушаю… – и тут же обрушился шквал: 
– Кому вы верите?! Люди полтора года зарплату не получают, запчастей нет, мыла нет, краски нет. Работаем только на совести, крутимся. Концы с концами еле сводим. Бастовать несколько раз собирались. 
– И как? 
– Пока еще не вставали, но все к тому идет. Я, кстати, председатель профкома, и добиваться своего буду до конца! 
– Значит, вы профсоюз сохранили? 
– Еще как! Мы – сила. Сами можете приехать, посмотреть, с людьми поговорить. 
– Хорошо. Давайте адрес. 
– Что, правда приедете? 
– Конечно, приеду. В районе Полудня нормально будет? 
– Я вас встречу у проходной. У меня кепка, как у Лужкова, сразу узнаете. 
– Договорились. Диктуйте адрес. 
Все-таки день пропал не зря. Когда людям не платят зарплату – это социальная проблема; это статья, гонорар, бензин, цветы, пирожные, шампанское… Все-таки хорошо, когда людям не платят зарплату – «… только не мне!» – как говаривал в таких случаях Винни Пух. 
– Боже, как все задолбало, – Лена захлопнула дверцу и облегченно откинулась на спинку сиденья. – Каждый день одно и то же. – Что? 
– Книжки, деньги, деньги, книжки. Все хотят получить и норовят не отдать. 
– Таков бизнес. 
– Это не бизнес, это стадо шакалов. 
– Стая, – поправил я. 
– Стая, это когда все вместе, – не согласилась Леночка, – а тут все против всех. 
– Так, может, запить все это стаканчиком прохладного сока? – ненавязчиво предложил я. 
– Хорошо бы. 
– И закусить пирожным. 
– От них толстеют. 
– Тогда просто бифсторогоновым с картошкой. 
– Сережа, – улыбнулась она. – Я сегодня не могу. Нужно успеть еще в одно место. 
– Тут рядом есть уютный погребок… 
– Ты упрям, как Рублев. 
– Кто такой Рублев? 
– Есть у нас такой автор. Хотели мы роман его издать, листов на тридцать [20] . Рекламу уже сделали в метро, обложку подготовили. Просили только сократить на пару листов. Много там лишнего, честно говоря. У него на свой текст рука не поднялась, он попросил нас самих все это сделать. А когда было готово, вдруг уперся. «Ни слова, – говорит, – не отдам. Мои произведения вырублены из гранита, отлиты в бронзе, каждая буква вырвана из души». Уперся рогом в землю, и все. Так и остался без книги, монументалист наш неповторимый. 
– Это означает «да» или «нет»? 
– Точно Рублев, – рассмеялась она и милостиво кивнула: – Это значит «да». 
На углу Среднего проспекта и Первой линии есть очень хорошая столовая. И работает с раннего утра, и готовят там довольно вкусно. Получше, чем в закусочной в подвале того же дома, но не мог же я пригласить девушку в столовую? 
Мы спустились в обшитый мореной сосной уютный зал, подошли к стойке. 
– Предлагаю взять по горшочку мяса с грибами. Пусть будет нечто экзотическое, раз мы все-таки забрались в этот погребок. 
– Нет, – покачала головой Леночка, изучая меню. – Оно с мясом. 
– Не беспокойся, грибов там намного больше. 
– Неважно, – тряхнула она головой, – я мяса не ем. 
Я быстро пробежал глазами меню, но тщетно. Нормальной еды, в составе которой полностью отсутствовал бы мясной компонент, не существовало в принципе. 
– Хочешь салат? 
– Оливье тоже с мясом. 
– С колбасой. 
– Неважно. Вот разве только салат из помидор. И абрикосовый сок. 
– Давай я тебе хоть бутерброд возьму? 
– Спасибо Сережа, но я не ем мяса. Совсем. 
Елена Витальевна оказалась вегетарианкой. Она не ела ни мяса, ни рыбы. Только травку. Причем никакой духовной базы под свой принцип не подводила. Дескать, не нравится, и все. 
– Что ты на меня так смотришь? 
– Ты самая красивая девушка, которую я только видел в свой жизни… 
Аленушка моя зарделась, буркнула нечто вроде «врешь ты все» и уткнулась носом в стакан. А мне, грешным делом, привиделось, что женюсь я вдруг на этой красивой девчонке, и придется до конца жизни жевать сено-солому… Бр-р-р. Лучше бы граф Дракула померещился. 
Стакан сока и салатик ей, кофе и бутерброд мне – особой дыры в бюджете не пробили, но и уютного ужина, на который я надеялся, не получилось. Просто заморили червячка, а потом я отвез ее на бульвар Профсоюзов. Косметологическую клинику знаете? Вот там она и вышла. Сразу возродились подозрения насчет ее черных, как смоль, волос. Неужели все-таки искусственные? 
    Стыдно признаться, но я объехал сквер, остановился на другой стороне и стал ждать. Лена вышла минут через двадцать, под руку с какой-то девушкой. Похоже, подружку встречала. На душе стало значительно легче, и я впервые подумал о том, что побудить меня на такой неэтичный поступок могло на любопытство, а обыкновенная ревность. 

Глава 2

Едва продрав глаза – часов в одиннадцать, – я тут же набрал номер издательства. 
– «Мирная семья», – ответил женский голос. 
– Измайлову Лену можно к телефону? 
– Минуточку. 
Я заволок аппарат к себе на постель и накрылся одеялом с головой, ловя последние мгновения уходящего сна. По-моему, видеотелефоны никогда не получат распространения, как бы ученые ни старались. Хорош бы я сейчас был на экране в редакции! Да мало ли других ситуаций, когда отвечаешь на звонок? Девичья головка рядом на подушке, спущенные штаны, опухшая щека. Да просто беспорядок в комнате! Попробуйте представить свою жизнь под постоянным прицелом телекамеры… Ну и как? 
– Простите, – извинились в издательстве, – она ушла и будет только вечером. 
– Спасибо. 
Ну да, конечно, как я мог забыть – ярмарка во Дворце Молодежи. Можно попробовать перехватить ее там, после закрытия. А пока… 
Я вздохнул, откинул одеяло и начал одеваться. 
Геннадий Петрович Ткач походил на Лужкова не только кепкой. Такой же лысенький, пухлый, розовощекий… Ну, да кто не видел московского мэра? Меня Ткач узнал сразу, устремился навстречу, вытянув руку. 
– Очень приятно. Надеюсь, хоть вы обратите на нас внимание. Пойдемте со мной. 
Даже как зовут не спросил. 
Мы прошли мимо усатого охранника, читающего книжку в будке рядом с турникетом, свернули в коридор направо, вошли в небольшой зал, где простаивали три громоздкие печатные машины. Пахло здесь отнюдь не свежей типографской краской, как можно было ожидать, а горячими опилками. 
– Это тут вы книги выпускаете? – повернулся я к Геннадию Петровичу. 
– Нет, что вы. Только малые тиражи. Всякую научную дрянь, вроде диссертаций и монографий. Одно время нам пытались выдавать ими зарплату, но они никому и на хрен не нужны. «Особенности строения брыжейки серой лягушки» на семидесяти страницах – такого никто даже под обои не купит. 
– И сколько экземпляров такого? 
– Что-то около полусотни. Им там для защиты нужно какое-то количество печатных работ. 
– А платит за тираж кто? 
– За свой счет. 
– Богато, стало быть, живет наша наука. 
– Так сочиняют эту галиматью сплошь профессора. Шлепнут у нас тиражик, а потом студентов начинают по своим книгам гонять. Те и покупают – куда им деваться? Так что эти издания еще и прибыль писакам приносят. 
В конце зала обнаружилась винтовая лестница, по которой мы и поднялись выше этажом. 
– Здесь и обитаем. Над нами уже администрация: бухгалтерия, коммерческий отдел, офисы начальства, пожарный инженер, инженер по Т.Б., отдел кадров, АХО и прочие. 
Похоже, изначально тут намечался еще один цех, но потом обширное помещение разгородили тонкими фанерными стенами на маленькие соты, и устроили в них рабочие кабинеты. 
– Только не говорите, что вы корреспондент, – шепотом предупредил Геннадий Петрович, ведя по узкому изломанному коридору. Соберутся толпой, устроят гвалт, ни о чем поговорить не удастся. Сами понимаете, одни женщины работают. 
– И много их у вас? 
– Женщин? 
– Работников! 
– Ну, семь человек в типографии, четыре десятка редакторов, человека три по хозяйству. Ну, и администрации примерно столько же. 
– Геннадий Петрович, а сами вы кто? 
– Председатель профкома. И это, механик по оборудованию. 
В приоткрытые двери просвечивало «оборудование» – заваленные пачками бумаг и папок письменные столы. Ни единого монитора! Как не двадцатый век, на дворе. 
– Вот сюда. 
Мы вошли во вполне приличный кабинет с окном на улицу, большим несгораемым шкафом в углу, столами большой буквой Т,  украшенными двумя кнопочными телефонами и графином без воды. Вдоль столов – табуреты. Наверное, чтобы гости не засиживались. Под большим портретом Фридриха Энгельса сидел седой сухопарый мужчина лет пятидесяти и с умным видом крутил в руках карандаш. 
– Там дырка в стене, – пояснил он, перехватив мой взгляд. – А Энгельс на сегодняшний день самый нейтральный из имеющихся портретов. – Тут он спохватился, вскочил и протянул руку: – Евгений Парнов, директор издательства. 
– Стайкин Сергей Александрович, – пожал я его ладонь. – Газета "Час Пик", отдел социальных проблем. 
– Очень приятно. – Он опустился обратно в кресло и тяжко вздохнул. 
– Проблема у нас обычная, – Геннадий Петрович предпочел сесть на подоконник. – Полтора года зарплату не платят. 
– Бастовать не пробовали? – повернулся я к нему. 
– А что толку? Мы же не скорая помощь. Работаем, нет – никто и не заметит. Разве только Халфиес обрадуется и нашу продукцию шлепать начнет. Мы тогда и вовсе безработными останемся. 
– Производство стоит? 
– Ха! Наши учебники нарасхват! Не успеваем корректуру вносить. Пару раз даже так ушли, после двух редактур. 
– Потребители не оплачивают? 
– Платят, – подал голос директор. – Платежек я не видел, но говорят, что деньги переводят исправно. 
– Тогда в чем дело? 
– А хрен его знает! – выругался Парнов. – Я уже два года ношусь как савраска. Пособия меняю на зачеты, по зачетам на заводах получаю древесные мельницы, за мельницы на целлюлозных дают бумагу, часть бумаги меняю на типографскую краску, делаю тираж, частью расплачиваюсь за детали, часть скидываю на красители, красители пускаю на текстильную фабрику, с них получаю драп, драп превращаю в картон… Замудохала меня уже эта экономика! Какого хрена я должен менять одеяла на огурцы, если мне нужно просто пять туб краски купить? 
– Нет, одеялами, капустой и огурцами мы хоть часть зарплаты выдали, – напомнил Геннадий Петрович. – Ты лучше про «Сталкера» расскажи. 
– А, эта фирма оплачивает финскую полиграфию. Мы ведь, как и все, в Финляндии тиражи шлепаем… 
– Простите, а почему? – перебил я. 
– Дело в том, что финны обожают пополнять бюджет. Поэтому они освободили свои типографии от налогов. Совсем. И нам получается выгоднее отправить туда свой макет, бумагу и краску, сделать тираж и привезти обратно, чем печатать его здесь, в городе. А в стране Суоми работники типографий налог платят, водители платят, ремонтные мастерские платят, кафешки для рабочих платят, и так далее. На каждую марку, прощенную типографии, финны семь собирают с тех, кто вокруг крутится. Это только у нас никому налоги не нужны. 
Это точно подмечено. Я тут однажды попытался сдать налоговую декларацию… Так вот, вначале с меня стали требовать получить справку за тот гонорар, который я указал, а подтвердить ничем не мог. Боялись, видно, что я лишних денег хочу заплатить. Потом вычеркнули из расходов деньги на покупку принтера. Сказали, что это блажь, и он мне совсем не нужен [21] . После того визита я решил, что если мне надобно работать не на компьютере, а писать гусиным пером, то и отчитываться я должен перед Имперским Налоговым Департаментом, а не перед нашей пещерной инспекцией, и больше туда не суюсь. Пусть ловят, если они такие умные. 
– Эта фирма получает положенные нам платежи, – продолжал директор, – рассчитывается с иностранцами, а все остальные деньги должна переводить на наш счет. Так она еще ни разу ни копейки не перевела! Вы их пропечатайте в газете хорошенько, пусть их проймет. 
– Да причем тут газета? – не понял я. – Вы просто расторгните с ними договор, и заключите с другой фирмой. 
– Я не могу! – буквально простонал директор. – Постановление доверить им платежи приняло собрание акционеров, и только оно может его отменить. А эти паразиты пользуются! 
– Подайте на них в суд! 
– Арбитраж принял решение в их пользу. 
– А почему? 
– Сочли, что они выполняют свои обязанности в полном объеме и ничего не утаивают. 
– Это еще что, – хмыкнул Геннадий Петрович с подоконника. – Мы тут коллективный иск на свое издательство подавали. Было постановление наложить арест на все местное имущество. Так охрана судебного исполнителя в издательство не пустила. 
– Как это? 
– Да так. Потребовали, чтобы он пропуск заказал. То есть, она – тетка приходила. Пропуск никто не выписал, охрана не пустила. Только и всего. 
– Не может быть! 
– Запросто! 
– Но ведь я прошел? 
– Вы тут как бы нелегально, – пояснил председатель профкома. – Раз со мной, значит свой. А судебный исполнитель документы предъявлял… Или предъявляла? 
– Бред какой-то, – замотал я головой. – Решения суда и арбитража точно есть? Я могу на них ссылаться? 
– Мы вам ксерокс сделаем, – пообещал директор. – У нас есть выписки из решений. Мы ведь скоро вообще встанем: запчастей нет, ножи и барабаны сносились, краска кончилась. А ведь машина не человек, ее поработать в долг не уговоришь. 
– Странно, – вспомнил я. – Вчера мне тут кто-то говорил, что издательство богатеет и расширяется… 
– Вы, наверное, на председателя правления попали? – погрозил кулаком Геннадий Петрович. – Ни хрена собрание не созывает, сволочь! 
– Мы в прокуратуру даже обращались, – вздохнул директор. – Но они сказали, что это частная собственность, и владельцы вольны распоряжаться ей, как захотят. Хотят, чтобы разворовывали – их право. 
– Постойте, – вскинул я руки. – Если это акционерное общество, то вы приватизировались, да? Значит, у вас, у работников, должны быть акции собственного издательства. 
– Да продали все давно, – махнул рукой Парнов. 
– Почему, – возразил Геннадий Петрович. – У меня остались. 
– Вот и хорошо… – я говорил медленно, пытаясь осознать еще неясную мысль, появившуюся в сознании. – Значит, вы имеете право ознакомиться со всеми документами, связанными с деятельностью общества. 
– Да кто же мне их даст? 
– Дадут, обязаны. 
– Конечно дадут, – подтвердил директор. – Все дадут. Один черт для тебя это как инструкция к телевизору на китайском языке. 
– А для тебя? 
– Для меня – на немецком. Читаю и понимаю со словарем. 
– Надо попробовать, – встрял я в перебранку. – Если вашего «Сталкера» не напугаем, так хоть прокуратуру можем расшевелить. 
Материал обещал стать убойным. Имея выписки из решений суда и арбитража, можно смело называть имена и фамилии и не бояться, что потом привлекут и открутят уши. Решение суда – это вам не гнусные подозрения журналиста, это уже юридическая Истина. Нужно только красочно описать, как судебный исполнитель жалобно скулит перед закрытой дверью, как подлые посредники обжираются ананасами перед голодными редакторами. Лучше – необразованные грубияны перед интеллигентными дамами. Нужно только убедиться, что хоть малая часть «живых» денег действительно где-то отфильтровывается – бартером, похоже, директор занимается лично. Увы, как ни уверены в этом редактора и печатники, но все может быть намного проще: не хочется огорчать возмущенных собеседников, но в условиях, когда, согласно заветам социализма, на каждого работягу приходится как минимум один руководитель, честно заработанное здесь, внизу, могли просто-напросто проесть этажом выше. Тогда это уже не уголовщина, а так, мелкая подлянка, и писать ее нужно не как гневный вопрос ленивой прокуратуре, а как брезгливое созерцание нашкодившего кота. 
Но в любом случае материал хороший. Нужно только сделать последний штрих – заслать шпиона посмотреть бумаги акционерного общества. 
– Ну так что, Геннадий Петрович, – улыбнулся я. – Вы готовы отстаивать свое законное право на доступ к документам? 
– Запросто. Я семь лет председатель профкома, меня давно ничем не напугаешь. 
– А в документах разберетесь? 
– Тут я слабоват, – зачесал он в затылке. – Врать не буду, слабоват. 
– Ладно, попробую раздобыть помощника. Можно позвонить? 
– Да-да, конечно, – Парнов развернул ко мне телефон. 
Я набрал с детства знакомый номер. Трубку сняли сразу, но голос звучал довольно сонно: 
– Алло? 
Юра Сименко был моим соседом по лестничной площадке еще со времен босоногого детства, учился со мной в одной школе, хотя и в параллельном классе, но после восьмого класса ушел в ПТУ. Я, гордый интеллектуальным превосходством, после десятилетки поступил на матмех, а он тем временем терпеливо приобретал специальность столяра-краснодеревщика. На выставке во Дворце Молодежи, между прочим, демонстрировались две из его работ, а наборная тигриная морда, висевшая за входной дверью, своей натуральностью не раз пугала случайных гостей. Однако лавры резчика по дереву Юру не заинтересовали, и после училища он подался во ВТУЗ при «Электросиле», который, впрочем, бросил через год и довольно долго развлекался изготовлением гитар. Любовь к работе с деревом взяла в нем верх, и он опять поступил, но на этот раз в Лесотехническую академию. Окончив, некоторое время работал бухгалтером, но внезапно опять развернул судьбу на сто восемьдесят градусов и пошел надзирателем в Обухово. 
Пока я корячился программистом на «Светлане», он раздобрел на казенных харчах и регулярно хвастался отобранными у зэков тюремными поделками вроде ножей или цепочек, а в свободное время писал маслом по стеклу. В жизни его настали покой и сытость… В один прекрасный день мятежная душа художника все таки не выдержала, он сбежал со службы и приткнулся главбухом в «СевЗапМебель». 
Потом грянули «свобода и демократия», наши конторы лопнули. Я оседлал мотоцикл и начал гоняться за городскими слухами, а он – оказался коммерческим директором в совместном российско-немецком предприятии. Чем они занимались, не знаю, но за бутылочкой пивка Юрок довольно подробно рассказывал, как в нашей мэрии воруют иномарки. Нет, никто не подкрадывается к ним темными ночами, никто не подбирает коды к суперсекретной сигнализации, все намного проще: ставят машины на консервацию и начинают списывать на них километраж. Техника отдыхает, а по бумагам ее гоняют в хвост и гриву, через день в Москву своим ходом отправляют. В итоге чиновник выходит на пенсию, а приглянувшуюся иномарку, «намотавшую» положенный пробег, покупает по остаточной стоимости – как лом. Маленький подарок юбиляру от благодарного города. Но это для тех, кто никуда не торопится, а обеспечивает задел на старость. Для молодежи есть способ «околеситься» куда быстрее: в сводке происшествий находится угнанная машина, попавшая в ДТП, потом оформляется столкновение этой машины с приглянувшейся иномаркой, после чего последняя списывается в утиль, как не подлежащая восстановлению. Радеющий за родной город чиновник покупает образовавшийся «утиль», внося за него в бюджет несколько рублей, и уезжает домой на сверкающем девственной краской чуде зарубежного автопрома. 
Никаких фамилий и должностей Юра не называл, даже намекнуть на посты самых «умных» должностных лиц отказался наотрез, своего имени тоже просил не называть, а потому, сколько я ни облизывался на его откровения, но использовать не смог. 
Потом Юрина фирма внезапно «дала течь», и его продали. Точнее, сдали в аренду, как крепостного ремесленника. Он проводил аудиторскую проверку в «Инкомбанке». 
«Совершенно безмозглые люди! Ни хрена не понимают, что делают. Посмотришь на монитор, подзовешь, ткнешь пальцем, шепнешь: “Чего творите? Разве так можно? В тюрьму захотели? Вот как надо, вот тут отмечать, отсюда вычеркивать…” Половину исправили, половину “затерли”, за половину пришлось им платить. А я уволился в тот же день, как все кончилось. Мало приятного, когда за твоей спиной постоянно два бугая с автоматами маячат, люди шарахаются и взглядом костенеют, а с кем разговаривать приходится, смотрят, как на хорька вонючего – и придавить хочется, и кусить может…» 
Хорьки хорьками, но после той проверки «Инкомбанк» ему новенькую черную «девяносто девятую» подарил. 
Сименко подался в конторку, выпускающую пластиково-металлические трубы, стал замом хозяина, но очень скоро удрал от него, как от чумного. 
«Представляешь, – рассказывал, – этот кретин взял у приличных людей кредит, поставил в Ольгино пять километров труб. Там долго тянули с оплатой. Люди вошли в положение, с возвратом кредита подождали. А этот кривой осел, когда пришли деньги, вместо того, чтобы расплатиться и большое спасибо сказать, «Мерседес» себе купил! Не хочу, чтобы меня с этим безмозглым идиотом бандиты в одном холодильнике похоронили». 
После столь бурной бухгалтерской практики Юрка немного утомился, продал халявную «девяносто девятую» и теперь на вырученные деньги с удовольствием валял дурака. 
– Привет соседу. Это я. 
– А, Серега. Чего ты хочешь в такую рань? 
Я покосился на часы и завистливо вздохнул – половина второго. Живут же люди! А тут как пришпоренному каждый день в одиннадцать вскакивать приходится! 
– Юра, ты бока себе еще не отлежал? 
– Скажи проще, что чего-то опять от меня хочешь. 
– Ничего подобного! Просто проявляю заботу о твоем здоровье. 
– Ага, так я и знал. И в чем эта забота выражается? 
– У тебя нет желания прогуляться завтра в одну тихую, маленькую контору и посмотреть, что творится в ее документации? 
– У меня есть такое подозрение, – хмыкнул Юрка, – что моему визиту не обрадуются, никуда не пустят, да еще и по шее надают. 
– Пустят, – кивнул я. – Ты не сам пойдешь, а с одним из акционеров. 
– Все равно надают, – не поверил Юра. – Знаю я, чем подобные визиты кончаются. В прошлый раз со мною целый джип мордоворотов ездил. И точно такие же хари в дверях встречали. Знаешь, как хотелось маску натянуть? 
– Что, холодно было? 
– Сам дурак. 
– Да ладно, не дрейфь, здесь маленькое скромное издательство. Начальство говорит, что оно растет и богатеет, а рабочим зарплату не платят. Нам просто интересно узнать, есть на самом деле деньги или нет? 
– Раз начальники говорят, что есть, значит есть, – удивился Юра. – Чего им врать? 
– Ну, во-первых, они не говорили, что имеют «мани-мани», они говорят, что расширяют производство; во-вторых, «трудовую копейку» могут просто проесть по мелочам – о работягах хозяева вспоминают в последнюю очередь; в-третьих, есть подозрение, что денежки отсасывают через фирму-посредника и, наконец, ты встречал хоть одного генерального директора, который не стремился бы приврать про свою контору, особенно журналисту? 
– Сэрж! Да ты и сам во всем прекрасно разобрался! Так что я лучше посплю… 
– Юра, – поменял я тактику, – ну неужели тебе не хочется выпить бутылочку пивка? 
– Хочется. Я сейчас приму ванну, выпью чашечку кофе, а потом пойду и куплю себе «Балтики». И, что характерно, без всяких хлопот. 
– Юра, неужели ты не замечал, насколько халявное пиво вкуснее покупного? 
– Ничего себе «халява»?! – возмутился он. – Вставать в сумасшедшую рань, куда-то ехать, ковыряться в бумагах, и ты потом еще дармовщиной это назовешь? 
– Ну, – пришлось идти на попятный, – я ведь двухлитровую бутылку в виду имел. «Очаковское» любишь? 
– Не, за два литра я дома полежу. Вот разве если бочонок выкатишь… 
На этот раз примолк я. Если двухлитровый «пузырь» стоил один доллар, то бочонок – уже больше четырех. Возможно, здесь всплывет что-то интересное, и можно будет попытаться протолкнуть статью страницы на четыре – восемь баксов – а если нет? Банальный материал о невыплате зарплаты по дурости начальника больше двух страниц не потянет. Какой смысл корячиться, если весь гонорар достанется соседу? 
– Да ладно, не жмоться, – угадал мои сомнения Юрка. – Я тебя тоже угощу. 
– Договорились, – решился я и поднял глаза на Геннадия Петровича. – На какой час условиться? 
– А сколько ему нужно времени? 
– Не знаю. Да вот, пообщайтесь сами, – я отдал ему телефонную трубку. 
– А разве вы с ними не пойдете? – удивился директор. 
– Ни в коем случае, – замотал я головой. – Мне ведь потом к вашему генеральному идти, мило улыбаться и спрашивать, как ему удалось добиться таких выдающихся коммерческих успехов. Он должен думать, будто я на его стороне и ничего о гнусных проделках не подозреваю, иначе ничего интересного не скажет, а то и вообще от встречи увернется. Нет, мне раньше времени светиться нельзя. Давайте поступим так: вы завтра идете с Юрой Сименко в свою бухгалтерию и как полноценный акционер требуете предоставить полную информацию. Прикинем, что у фирмы есть, чего нет, где они врут, что воруют, а когда четко уясним, какие вопросы задавать, о чем спрашивать, за какое место брать, чтобы прищучить или на вранье поймать, я договорюсь о встрече с вашим генеральным и прижму его к стене. 
«Если Юрка, конечно, эту стену найдет», – но это я оставил в уме. 
В «Мир и семью» пришлось звонить из дома – раньше четырех освободиться с ярмарки она не могла. К телефону ее позвали сразу, однако вместо приятного низкого голоса я услышал угрюмый рык: 
– Измайлова слушает. 
– Это я, Сергей. 
– Понятно, – угрюмо ответила она. – Только я сегодня по школам еду, так что здесь меня не найдешь. 
– Так мне все равно, где встречаться, – попытался я ее смягчить. – Было бы желание. 
– Если хочешь, то я часов до семи в шестьдесят третьей буду, это на проспекте Культуры. 
– Хорошо, договорились. 
Честно говоря, Леночкин тон отбил всякое желание встречаться, и договорился о свидании я скорее по инерции. Потом пожалел – что я, хорошей девчонки себе не найду? И пускай катится эта Измайлова… Заодно избавлюсь от головной боли по поводу рекламной статьи про «Мир и семью». Состряпаю материал только об «Эпохе». «Чернуху», как известно, печатают намного охотнее. Однако в последний момент какой-то бесенок из подсознанья толкнул в ребро, я выключил компьютер, скатился вниз по лестнице, завел «Мерседес» и нажал на газ. 
Леночка ждала на крыльце. Увидев машину, замахала руками, побежала навстречу, нырнула внутрь и, блаженно улыбаясь, вытянулась на сиденье: 
– Ой, как хорошо! Все ноги гудят. А я боялась, что ты не приедешь, – она повернула лицо ко мне, жалобно скривила губы. – Не сердись, пожалуйста, что я нарычала. У нас там член союза писателей Вадим Чистобородов был. 
– Кто? 
– Член союза писателей Вадим Чистобородов.– Лена саркастически улыбнулась. – Дзинь! «Алло! Это говорит член союза писателей Вадим Чистобородов». «Очень приятно познакомиться, член союза писателей Вадим Чистобородов». Фамилия такая длинная. Размером с его сомбреро. 
– Что? 
– Сомбреро. Шляпа такая с огромными полями. В пустынях и прерии очень удобно. А еще – повязка на лицо, чтобы не узнали. 
– А почему нельзя, чтобы узнали? 
– Достал он всех хуже ижоги! – милая моя Леночка опять утробно зарычала. – Его новосибирцы где-то подцепили. У них, у академиков, ментовская тема популярна. «Мент поганый», «Мент в законе», «Мент обреченный». А член союза писателей Вадим Чистобородов как раз свою книжонку пристроить пытался: «Мент по нужде». Сибиряки на название купились и нам макет заказали. Мы этот опус подлатали, отредактировали, сделали верстку, и тут обнаруживается, что объем получился куда меньше, чем заказывали. Этот член союза писателей начал бегать со своими старыми рассказиками и кусочками рукописей, и просить вставить туда-сюда. Причем совершенно от балды, без всякой связи с текстом. Устроил, что называется, курсы кройки и шитья [22] . Главное – упертый, как Рублев, от любой правки отказывается, слушать редакторов не хочет. Просили эротики добавить, так этот «гений» приволок чьи-то порнографические рисунки, к повести никакого касательства не имеющие, и заставил в книгу воткнуть. В общем, в такую лабуду свой опус превратил, что никто из наших свои фамилии в выходных данных ставить не захотел – псевдонимов насочиняли. Так что автор там Чистобородов, редактор Синебородова, технический редактор – Безбородова-Заде, корректор – Безусова. Короче, своя фамилия только у Иры Константиновой осталась: она на больничном. Нет, вру, там еще какая-то девица затесалась. Она не наша, ее член союза писателей Вадим Чистобородов попросил по знакомству в выходные данные вписать. 
– Чем же он тебя сегодня разозлил? 
– Приволок еще кусок и потребовал вставить в самую середину, причем курсивом. 
– А разве вы к этому еще не привыкли? 
– Да мне завтра макет везти! Пленки еще вчера отпечатать было нужно, а теперь все опять переделывать… А куда мы едем? 
Машина как раз проскочила под железнодорожным мостом и выехала на Выборгское шоссе. 
– Увидишь. 
– Нет, правда? Я не готова. 
– К чему? 
– К сюрпризам. 
– Все будет в порядке, – кивнул я и попытался отвлечь ее внимание: – А писатели все такие дурные? 
– Большинство, – она откинулась на спинку сиденья. – Самое смешное, они совершенно не знают русского языка. Вот что, по-твоему, означает фраза: «Он остановился и отстегнул ноги»? 
– Ну, человек-инвалид… 
– А вот писатель Александр Прозоров таким образом описывает, как велогонщик крепление на педалях отпускает. Или вот товарищ Рапперт, перевел: «Джим зажал руку жены в своей огромной красной пятерне и начал протирать пыль». Или «Он выехал на велосипеде по направлению к пяти точкам» [23] . «“Марс для ребенка опасен?” – этот глупый вопрос она задавала всегда, когда собиралась что-то спросить». «Он с такой силой сжал свои белые, ровные, крепкие зубы, что они заскрежетали». В общем, как говаривал член союза писателей Вадим Чистобородов, «… он взвыл мелким бесом». 
– Боже мой, и вы это печатаете? 
– Это еще ерунда. Рапопорту хоть объяснить ошибки можно, а вот есть некий товарищ Шубрин, который пишет так: «Неряхи отломили себе хлеба от большой, двухметровой булки и окунули ее в деревянную лохань». «Есть только два пути: или мудро, в напряжении искать постижения Духа, или бревном ложиться в гроб». «Но минуло два дня, и ребенок задышал». Или «Под вечер Магик свалился в лихорадке и не мог стоять на ногах». «Найл слушал с участливым лицом, а у самого мысли бродили в другом месте». «Просторные улицы и площади просто кончались там, где начиналась сельская местность». Так вот он категорически протестует против любых исправлений в своих переводах. Рублев номер два. 
Тем временем мы перевалили через железнодорожный переезд, въехали в лес. Я принял в сторону и остановился. 
– Подожди пару минут, я сейчас. 
Лена тоже вышла из машины, огляделась. 
– «Казалось, этих деревьев никогда не касался топор дровосека», – процитировала она. 
– Сейчас, коснется, – пообещал я, открывая багажник. – Что еще говорят ваши авторы по этому поводу? 
– «А кто здесь живет? – спросил Дарус, оглядывая дремучий девственный лес». 
Как раз никто здесь и не жил. Маленькое лесное озерцо в десятке километров от городской черты я обнаружил случайно, когда нас от «Светланы» гоняли в совхоз сено убирать. В озере чистейшая вода – один раз я самолично рака поймал, а это самый надежный признак. К тому же оно находилось слишком далеко, чтобы горожане бегали сюда пешком, а никакого транспорта в этот глухой угол не провели. По выходным к озеру съезжаются автовладельцы, но по будням берега его обычно пусты. Вот только хворост в радиусе полукилометра давно собрали, и дрова нужно везти с собой. 
С заготовкой топлива управились минут за десять, тронулись дальше, и вскоре, свернув с асфальта, мой «Мерседес» неторопливо покачался на кочках широкой грунтовки и остановился в трех метрах от воды. Напротив, на противоположном берегу, зеленел потрепанный жизнью «Москвич», но хозяева его, похоже, уже собирались восвояси. 
– Ну как тебе здесь? 
– Здорово! – Елена выскочила из машины, скинула туфли и по колено вошла в воду. – Теплая! 
– Тут ты должна произнести подходящую по случаю цитату. 
– Запросто! – Она повернулась ко мне. – «Все птицы, кроме чаек, мигрировали, но некоторые тюлени остались». 
Я не выдержал и расхохотался. 
– Искупаться хочется, – вздохнула она. 
– Так ведь все озеро твое! 
– Ага. Только я купальника не взяла. – Леночка попыталась меня обрызгать, но капли не долетали, падали в пыль и скатывались в серые шарики. 
Пока она таким образом развлекалась, я расстелил газету и выложил на нее круглый полосатый арбуз. Аленка издала восторженный вопль и немедленно пристроилась рядом. 
– Боже мой, я ведь полдня не ела! 
– Сейчас, – я добавил на импровизированную скатерть несколько огурчиков, пару помидоров и пирожков. – Прошу к столу. 
«Москвич» на том берегу громко затарахтел. 
– Как воспитанные люди, они решили оставить нас наедине, – усмехнулся я. – Пирожки бери, это сосиски в тесте. 
– Сергей, я не ем мяса. 
– Откуда там мясо? Это же сосиски. 
– Все равно, – не приняла она шутки. – Это плоть убитого существа. Есть мертвечину – нехорошо. 
– В том-то и дело, что это мертвечина, и ее можно есть спокойно, – заговорил во мне дух противоречия. – Это уже мертвая плоть. Намного ужаснее, когда несчастную жертву поедают живьем. Представь, как счастлива была она, растя под солнцем, но грубые руки срывают ее, бросают в темный холодный угол, и ей приходится напрягать все силы, использовать все резервы, чтобы не погибнуть, чтобы сохранить искру жизни, но ее опять берут, – я подхватил с газеты огурец, – впиваются зубами, и, пользуясь тем, что она не может, не умеет вопить от боли, начинают перемалывать ее, еще дышащую, страждущую, своими безжалостными челюстями… 
– Ты что, хочешь оставить меня голодной? – возмутилась она. – Замолчи немедленно! 
– Молчу, молчу, – поднял я руки, сходил к машине за ножом и сладострастно принялся вскрывать арбуз. 
Полосатая ягода попалась сочная, брызжущая сладкими брызгами во все стороны. Некоторое время мы молча объедались. Потом я, под завистливым Леночкиным взглядом, окунулся в озере и принялся разводить костер. 
– Ты что, еще и картошку взял? – поинтересовалась она. 
– Нет, —пожал я плечами. – Забыл. 
– Тогда зачем огонь? 
– С ним уютнее. 
Вскоре на сухих сучьях затрещало пламя. Лена взяла из машины мою куртку, накинула себе на плечи и села у самого огня. Постепенно смеркалось. Отблески костра устроили на ее красивом личике безалаберную пляску теней, то превращая мою Аленку в уродливую старуху, то подчеркивая изящный абрис. 
– Как хорошо, – прошептала она. – Никуда не надо бежать, ни с кого ничего требовать, ничего вычитывать, ничего выводить. Никаких сроков, никаких договоров. 
Она внезапно ударила ладонью по колену и улыбнулась: 
– «Он почувствовал обжигающий укус у себя на шее и инстинктивно хлопнул себя по затылку». 
– Это откуда? 
– Стерлось из памяти, – красиво выразилась она. – Кажется, из «Муншаез». 
– Как ты все это помнишь? 
– Некоторые фразы трудно забыть. Например: «В небе просвистел косяк уток». 
– Смачно звучит. 
– А то! – Она поежилась. – Слушай, а сколько сейчас времени? 
– Не знаю. Наверное, около часа. 
– Ночи?! – встрепенулась она. – Как же я домой добираться буду? 
– Думаю, на машине. 
– Рабочий день завтра. 
– Хорошо, сейчас поедем. Только макнусь на дорожку. – Я спустился с берега и нырнул в еле колеблющийся темный глянец. – Вода… Как парное молоко. 
– Дразнишься? 
– Нет, просто приятно. 
– А ну-ка, отвернись! – внезапно потребовала она. 
– Куда? 
– А вон туда смотри, где зарево. 
Ночной город щедро изливал электрический свет, так что ночное небо над ним вылиняло и напоминало цветом серую чешую вяленой воблы. За спиной послышался плеск. Я обернулся, и увидел, как прямо ко мне плывет, блаженно постанывая, Лена. 
Это было самое утонченное издевательство, которому только мог подвергнуться мужчина: знать, что рядом с тобой находится прекрасная, совершенно обнаженная девушка, ощущать ее игривые прикосновения, иметь возможность самому дотронуться до ее плеча, спины, бедра и – ничего не видеть! Даже не знаю, сколько времени мы плескались. Казалось – вечность, и одно мгновение одновременно. А потом она опять приказала мне отвернуться, и через минуту сидела у догорающего костра, набросив куртку на плечи и протягивая руки к углям. 
Говорить ничего не хотелось. У меня возникло чувство колдовской нереальности происходящего, – чувство странное, но приятное. А еще показалось, что с этой минуты Леночка действительно моя. 
Ездить по ночному городу быстро и легко. Уже через сорок минут мы остановились у ее дома в Купчино. Некоторое время она сидела молча, словно чего-то ожидая, потом неуверенно спросила: 
– Ты мне завтра позвонишь? 
– Обязательно. 
– Спасибо тебе за вечер, Сергей… – Она неловко наклонилась в мою сторону, но в последний момент отпрянула и выскочила из машины, помахала рукой и забежала в парадную. 
Так мне и надо! Сам должен был ее поцеловать, а не сваливать тяжесть первого шага на девушку. Накатил порыв броситься за ней, догнать, сжать в объятиях, но я вовремя сообразил, что погоня в темной полуночной парадной скорее испугает мою Леночку, чем обрадует, решительно развернулся и поехал домой. 

Глава 3

Наверное, теперь каждое мое утро будет начинаться именно так: едва продрав глаза и покосившись на часы, я подтягиваю к себе телефон и набираю номер издательства «Мирная семья». 
– Доброе утро, Лену Измайлову можно к телефону? 
– Это ты, Сережа? Привет. 
– Привет. Чем занимаешься? 
– Чем можно заниматься в редакции? Читаю. 
– Ну и как? 
– «Яростно топоча среди развалин домов и солдат, он размышлял о причинах своего раздражения»; «Казгорот почесал челюсти»; «Его копыта гремели по усыпанным цветами лугам»; «Отпрыгнув в сторону, единорог высоко поднял ноги». 
– Ты не могла бы это записать? 
– Нет, ты послушай: «Руки и ноги, мягкие и белые, украсили округлый торс». 
– Лена, запиши для потомков, а то забудешь! 
– Бумаги не хватит записывать. 
– Леночка, сегодня тебя можно встретить? 
– Я опять вечером по школам бегаю, учебники продаю. 
– Опять ножки устанут, Аленушка. Тебя обязательно нужно встретить! 
– Перезвони ближе к вечеру, хорошо? 
– Обязательно. 
– И еще напоследок, специально для путников: «Дороги стояли по колено в грязи». 
Если кто-то думает, что журналист имеет возможность в ожидании вечернего свидания валяться на диване кверху брюхом, то он глубоко ошибается. Так не то что на бензин для «Мерседеса» – себе на пирожок не заработаешь. Да и вообще принадлежность к так называемым «свободным профессиям» предусматривает некоторую склонность к самоистязанию. Хочется, как всякому нормальному человеку, лежать в нагретой постельке, пить пиво и смотреть телевизор, а ты, как идиот, вскакиваешь в десять утра, несешься через весь город, а потом часами сидишь на пресс-конференции, записываешь за всякими дураками жизнерадостный бред, и ловишь себя на мысли, что все это мог сочинить и не вылезая из дома. Главное, никто тебя не заставляет, и каждый раз хочется махнуть рукой и ничего на этот раз не делать. В общем, если в детстве вы ленились чистить зубы – идите лучше в токаря. Там и зряплата повыше, и начальник цеха всегда заставит и прийти вовремя, и на булочку с маслом заработать. 
Лично я, раз уж связался с коммерческой стороной книгопечатанья на Руси, то должен был посмотреть как выживают нынешней обстановке и другие виды изданий. Про книги более-менее понятно, про газеты можно понять по нашему «Часу Пик»: существование нам обеспечивала ее величество Реклама и богатый московский «дядюшка». Стоит газете хоть чуть-чуть упустить одну из этих опор, как тут же начинает витать тухлый запах банкротства. Остаются журналы. Все, конечно, вниманием не охватить, но хоть парочкой поинтересоваться нужно. 
Первой жертвой пала «Аврора». Редакция ее вольготно расположилась на первом этаже желтого «доходного» дома в Аптекарском переулке. Помещение роскошное: здесь имелись и кухня, и небольшой актовый зал с художественной экспозицией, и множество кабинетов. В редакции показалось пустовато – из множества кабинетов обитаемыми оказались три: бухгалтерия с одной усталой женщиной, кабинет директора с ужасно занятым мужчиной и пятнадцатого, куда меня и послали со всеми вопросами. Здесь читал рукописи (машинописные!) вполне приятный с виду бородач в синей рубашке с коротким рукавом. Узнав, что я – журналист, он радостно разговорился, всячески нахваливая свой родной журнал, выживший среди катаклизмов последнего времени, и даже подарил несколько свежих номеров, сваленных кучей в большом шкафу. Насколько я понял, «Аврора» не столько зарабатывает, сколько побирается, где только можно, кое-что получая от Союза Писателей [24] , кое-что выпрашивая так, от различных добрых людей под торжественные даты, или у администрации города и районов для тематических выпусков на всякие там юбилеи. Мало того, я с изумлением услышал, что они за деньги печатают разные художественные (или не очень) произведения. Для тех кто не понял: они не платят авторам гонорары, а наоборот, требуют «скинуться» на издание. 
Не знаю, кто как, а на мой взгляд печататься за свой счет – это сродни онанизму. Сам пишу, сам печатаю, сам читаю. Приятно, конечно, увидеть свою фамилию жирным шрифтом, но начисто теряется элемент признания. Как женщина, признавая ваши достоинства, ложится с вами в постель, так и редактор, ставя свой автограф в углу распечатки, признает ваше право называться Автором, а не графоманом. Заниматься «рукоблудием» безусловно проще, но… но это не то. О вкусах, разумеется, не спорят… Но все равно не то. 
Нашу Танечку я порою ненавижу – особенно, когда она, брезгливо морщась, вымарывает целые абзацы. Но порою ей остается только развести в бессилии руки, признавая мой успех, и завизировать статью. В этом что-то есть – не считая гонорара. 
К достоинствам «Авроры» можно отнести то, что в своем роскошном помещении они регулярно устраивали то творческие вечера, то поэтические встречи, проводили выставки. Это я записал – похвальная традиция, которая вполне сгодится для заметки на два-три доллара. Вот только к издательскому делу этот обычай отношения не имеет. 
Следующим на очереди стоял журнал «Триз», по формату и объему с «Авророй» очень схожий. Здесь царила суета – все бегали, суетились, занимались своими делами, к собственно журналу отношения не имеющими. Все походило на подготовку к некоему празднику, в котором для забредшего журналиста места не находилось. Обстановку прояснил доброжелательный толстячок, явно решивший, что лучший способ избавиться от чужака – это кратенько ответить на вопросы и проводить на выход. 
«Триз» не побирался и не печатал рекламу. Он ежемесячно выходил заведомо дефицитным тиражом в пятнадцать тысяч, пять из которых распространялась среди своих по червонцу за штуку, а остальные продавались за рубежом, но уже по пятнадцать баксов [25] . Этого вполне хватало для самоокупаемости, а больше от издания ничего не требовалось. Гонораров тут, похоже, тоже не платили, но совсем по другой причине: почти все авторы писали для своего удовольствия, а на жизнь зарабатывали преподаванием в Америке, Англии, Франции и так далее. Мир большой, российских ученых мало. При привычном для них уровне оплаты канючить здешние копеечные гонорарчики? Просто лень. 
Так за разъездами день и ушел. В четыре я позвонил Алене. 
– Привет. Что успела прочитать на этот раз? 
– Хочешь прочувствовать образ, в правке не нуждающийся? 
– Давай. 
– «В его пещеристой черепной коробке вскипали и пузырились грандиозные планы». 
– Объемно сказано. 
– Да. Вот только в остальном автора все больше тянет на эротику: «Он имел ее, имел прямо в этой камере – схему детектора радиации» или «Джонни рассказал им о некоем месте, где можно подцепить какую-нибудь заразу». 
– Представляю, что это за «место»! 
– Пошляк, – Лена явно улыбнулась. – Речь шла о болоте. 
– Извини. 
– Да в общем, не за что, поскольку дальше «… налицо были свежие следы от попытки сделать ей аборт». 
– На лице? 
– Такие подробности не упомянуты. 
– Что ж, сюжет проясняется. И чем там все кончилось? 
– Удалось «… посмотреть с любопытством на несколько квадратных дюймов личика новорожденного, торчавших снаружи». 
– Автор что, математик? 
– Ни в коем случае! Разве математики способны на такие изыски: «Теперь, – начал он, выходя из себя, но остановился». 
– Понятно, все кончилось хорошо. А какие планы на вечер у нас? 
– Сейчас выхожу, я только твоего звонка ждала. Мне нужно успеть в четыре школы, и все! 
– Может, я подвезу? 
– Боже упаси! Если учителя увидят, как я на «Мерседесе» подъезжаю, наверняка ничего не возьмут. Решат, что это на их кровные куплено, прибыль с задачников. 
– Как скажешь. Какая школа у тебя последняя? 
– Двенадцатая. Это на Кораблестроителей. 
– В семь? 
– Да. 
– Тогда до вечера. – Я осторожно повесил трубку и тихонько мурлыкнул. Она ждала моего звонка! Эта маленькая оговорка стоила сотни комплиментов. 
Я купил ей хризантемы – не очень дорого, но пышно и красиво; увидев на мосту через Смоленку, остановился метрах в десяти, а пока она бежала, вышел из машины, подошел к правой дверце, открыл и, когда до Лены оставалось всего два шага, достал букет и протянул ей. 
– Спасибо… – Аленушка грустно улыбнулась и зарылась носом в цветы. – Садом пахнут. Представляешь, а меня в Москву отправляют… 
– Как в Москву? – опешил я. 
– В командировку. Наталья заболела, придется ехать вместо нее. 
– Когда? 
– Утром. Поезд в семь, – она придвинулась и ткнулась головой в плечо. – Так не вовремя… 
– А ты откажись! 
– Сама не хочу, – вздохнула она. – Некому больше. С оптовиками разбираться надо, по точкам проехать. В общем, никак. 
– Ну, время еще есть, – неловко попытался утешить я, отвел в сторону букет и крепко ее обнял. 
– У меня ничего не собрано, – горячо прошептала она в самое ухо. – Продукты надо купить. 
То, как доверчиво она ко мне прижималась, побуждало повернуть голову, немного наклониться и наконец-то поцеловать ее желанные губы. Вот только Леночка в эти мгновения тихо и задумчиво говорила о бутербродах. 
– Купим по дороге, – не выдержал я. – Садись. 
Она забралась в машину, прижала цветы к себе, и с полной безнадежностью уставилась в пол. 
– Не грусти так, Леночка. Все будет хорошо… – Она молча, но уже с интересом покосилась в мою сторону. Я тут же вспомнил, чего не хватает в начатой фразе, и попытался перевести разговор в другое русло: – Ты, кажется, еще что-то хотела мне процитировать? 
– Одни ужастики в голове, – вздохнула она: – «И вдруг попадают они с неожиданной хворью в больницу, видят вокруг себя искалеченных, искромсанных бандитскими ножами и хирургическими скальпелями людей…» 
– Зачем же так печально. 
– «Одна уверенная в себе рука хирурга направляла инструмент, а другая манипулировала управляющей рукояткой на его конце». 
Тут я не выдержал, резко свернул к тротуару, вдавил педаль тормоза и захохотал. Лена, глядя на меня, тоже улыбнулась. 
– Хорошо, – кивнул я, отдышавшись, – а арбуз выбросим? 
– Какой арбуз? – встрепенулась она. 
– Который я приготовил для минипикника. Нам ведь некогда? 
– Некогда, – согласилась Леночка. – Но не до такой же степени?! 
Отправляться за город мы не стали – проехали за Прибалтийскую, миновали старые разномастные гаражи и остановились у самой кромки Финского залива. Наш народ от владельцев «Мерседесов» предпочитает держаться подальше, так что посидели мы все-таки наедине, если не считать любопытной дворняги, все время крутившейся вокруг. Потом, перед самым закрытием, успели заскочить в универсам слева от гостиницы и около десяти подъехали к ее дому. 
– Значит, завтра в Москву? – глупо переспросил я. 
– В Москву. 
Когда я теперь ее увижу? Как она отнесется ко мне после долгой разлуки? А вдруг столица переменит ее судьбу, и я уже больше никогда не увижу черных глаз и волос цвета вороного крыла. Она посматривала на дом и задумчиво покусывала губу. 
– Извини, – даже не знаю, как из меня выскочила столь нахальная просьба, – мне нужно сделать важный звонок. От тебя можно позвонить? 
– Конечно, – с облегчением кивнула она, – пойдем. 
Жила Леночка не «вах-х». То есть, вполне нормально жила, как половина города – трехкомнатная коммуналка в блочной девятиэтажке. Правда, как я понял, на них с мамой приходились две комнаты, а третья досталась одинокому соседу средних лет без особо вредных привычек. Обычная обстановка, стандартная планировка, телевизор, видик, магнитофон. Все как у всех. Просто при словах «коммерческий директор» ожидаешь чего-то этакого… В первый миг я испытал разочарование, потом облегчение – раз она живет так же, как и я, то нам будет куда легче найти общий язык. У нее явно не выработалось привычки получать по бриллиантовому колье на каждый день рожденья, а на обычный букет я как-нибудь разорюсь даже не раз в год, а пару раз в месяц. Боюсь только для Аленушки, знающей меня лишь в «обрамлении» черного «Мерседеса» с АБС, музыкальным центром и коробкой-автоматом, моя комната в «хрущевке» тоже окажется разочарованием. Что будет потом? Не буду загадывать вперед… А вдруг, и у нее вырвется вздох облегчения? Ведь не выбрала же она себе мужа среди наверняка немалого круга знакомых коммерсантов. А к такой красотке, как она, любой прилепился бы, пища от восторга и растопырив кошелек, – только подмигни. 
– Телефон здесь, на тумбочке, – кивнула Елена и деликатно ушла в комнату. 
Я на минуту растерялся – совершенно вылетело из головы, что предстоит «важный» звонок, но вовремя сообразил, как выкрутиться, и набрал Сименковский телефон. Трубку сняли сразу: 
– Алло? 
– Ты уже дома? 
– А-а, бочонок пива? – обрадовался Юра. – А где же мне еще быть? Меня до одиннадцати вечера никогда не задерживают. Особенно, когда в чужих документах копаюсь. 
– Пустили к бумажкам? 
– А куда они денутся? Я представился адвокатом, пугнул их прокуратурой, помахал Кодексом, пообещал отозвать лицензию и потребовать полный аудит, объяснил про приостановление деятельности и арест имущества до решения суда – они и струхнули. 
– Странно. Геннадий Петрович рассказывал, как там исполнителя даже на территорию не пустили. 
– Мне за такие визиты тоже могли по шее накостылять, но некому оказалось. Ихнего «генерального» Геннадий Петрович с приятелем сговорились увезти чегой-то подписывать. То есть, приятель увез, а Геннадий Петрович остался меня конвоировать. А остальная шушера там ни хрена не знает. Так, сидят для штатного расписания. Тетки все старперные, совдеповского изготовления, они при слове «прокурор» мелко вздрагивают и в лице меняются, а уж от призрака аудиторской проверки даже честный бухгалтер может трусики обмочить. К тому же там и прятать оказалось нечего. 
– Как? 
– А вот так. За хозяина там какой-то Дмитрий Мурадов. Так вот: ни хрена он не ворует. Он просто дурак. Или сволочь. Вести дело таким образом можно только из желания как можно сильнее нагадить всем, кого достанешь. 
– А как там ведутся дела? – Я быстренько достал из нагрудного кармана блокнот и ручку. 
– Четко и подробно сказать не могу, времени копаться не хватало, но общее впечатление такое: все заказы хозяин скидывает через подставную фирму, но деньги назад не возвращает… 
– Ворует? – радостно подхватил я. 
– В том-то и дело, что нет! – осадил меня Юра. – Он ни ворует ни копейки! Немножко мелочи у посредника, конечно, остается, но это не криминал. Слушай сюда. Твоя «Эпоха» входит в холдинг «Вечность», и все бабки, которые она зарабатывает, возвращаются в холдинг в виде акций. Они там уже фирм семь скупили – какой-то комбинат в Приозерске, лесозаготовительную контору, пару заводиков в Питере, колбасный цех на Парнасе и еще что-то, не помню. В общем, со стороны посмотреть, так «Вечность» жиреет и процветает. 
– А изнутри? 
– В холдинге – ажур. Но вот издательство не платит никому и ничего. Диагноз у хозяина такой – клиническая жадность. Налоги-дивиденды-зарплаты-поставки-оборудование-бумага – никто, ничего, ни за что и никогда не получал. Так что богатство дутое. Издательство уже лежит на боку и через пару месяцев всплывет кверху брюхом, как зеркальный карп в сточной канаве. На нем висит столько долгов, что «МММ» лопнуло бы от зависти. Теперь у него осталось два пути: в лучшем случае оно успеет продать оборудование, здание, площади и закрыться, оставив кредиторов посыпать голову пеплом, а в худшем – его успеют обанкротить, и тогда оно утопит весь холдинг. 
– Почему? – не понял я. – Как это: «обанкротить»? 
– Ох, бестолочь, – вздохнул Юрик, – элементарных вещей не знаешь. Если вкратце, то кредиторы требуют вернуть долги, объявляют «Эпоху» банкротом, описывают имущество и получают доступ ко всему, в том числе и к этим бумажкам, которые я просмотрел. С такими доказательствами они вполне могут подать на холдинг в суд и имеют вполне реальный шанс выцарапать свое кровное. Хотя в таких случаях в бухгалтериях обычно случаются пожары. Или кражи со взломом. 
– Подожди, – остановил я Юру. – Директор говорил, что они уже подавали в арбитраж на посредника, и им в иске отказали. 
– Разумеется. Посредническая фирма что от «Вечности» в виде товара получает, то в виде акций и отдает. А отношения внутри холдинга ее не касаются. 
– Значит, все честно? – не поверил я столь позорному итогу своего расследования. 
– Пока кредиторы не жалуются – да. 
Я немного помолчал, собираясь с мыслями, потом вернулся к тому, с чего все и началось: 
– А как же зарплата рабочих? 
– Никак. Издательство разорилось, денег нет. На бирже труда пособие получат. 
– Слава богу, – вздохнул я. – Хоть что-то для заметки подойдет. Значит, на улицу вот-вот выгонят около сотни трудящихся? 
– Можешь смело умножать эту цифру на семь, – посоветовал Юра. – При таком стиле руководства Мурадов через год и остальные предприятия на дно пустит. 
– Отлично, – обрадовался я. – Это уже на трехстраничную статью потянет. А потом? 
– Надеешься, – рассмеялся Сименко, – что он всю Россию по ветру развеет? Не получится. Напорется рано или поздно на серьезных людей, которые плакать не станут, а приедут к нему домой, да и всадят в лобешник длинный стальной дюбель – для повышения сообразительности. Это называется: «Добавить в организм железа». Должен сказать – самый гуманный из вариантов. 
– Ладно, – кивнул я, прикидывая, что можно состряпать из всего услышанного. – Спасибо. 
– Пожалуйста, – лениво отозвался Юра. – Вяленую рыбу на завтра я достану. Пока. 
«Бочонок пива!» – вспомнил я и тихонько заскулил. Одни расходы с этим книгопечатаньем! 
– Это ты? – выглянула в коридор Лена. – Ну как? 
– Тоска, – развел я руками. – Рассчитывал на «подвал» [26] , а получается маленькая статейка. 
– Сочувствую, – улыбнулась она, и в свете тусклой лампы блеснули ровные зубы. 
– Ничего, бывает и хуже. 
– Это как? 
– Да вот, – вспомнил я, – недавно к нам обратился серьезный такой, сосредоточенный мужичок, и стал рассказывать, как его сосед по квартире, милиционер, выжить пытается. И в отделение, дескать, таскал, и в психушку отправлял два раза. Я и обрадовался. «Ох, – думаю, – мент поганый, пропесочу по самые некуда!» И поехал с этим товарищем на дом, улики собирать. Едем. А товарищ разговорчивый попался, то про одно говорит, то про другое: «Правительство нынче жмотное. Я раньше Брежневу на каждый день рождения поздравительную телеграмму посылал, а мне в ответ – червонец. Ельцину послал два раза – ни хрена. Ни копейки не отстегнул, жаба». Дальше больше: «А вот фотоаппарата у вас нет? – спрашивает. – Его можно в счетчик запихнуть». «Зачем?» «Как зачем? Он счетчик откроет, а его – бац! – и сфотографирует!» Тут я в затылке почесывать начал. Подъезжаем. У «Горьковской» это было. Поднимаемся в квартиру. Мужичок дверь открывает. Смотрю, а там, в коридоре, половина обоев отодрана, и стенка местами расковыряна. «Что это?» – спрашиваю. «А это, – говорит, – я себе отдельную проводку хочу сделать, чтобы милиционеры у меня электричество не воровали». Я представил себе, что сделал бы с соседом, изувечь он так наш коридор, и тихонько этак спрашиваю: «Скажи, он тебя еще не бил?» «Нет, не бил…» «А зря!» 
Леночка рассмеялась, а потом неожиданно предложила: 
– Хочешь кофе? 
– Хочу! 
Как выяснилось, растворимого кофе Лена не признает, и варит настоящий, по всем правилам: сперва мелет порцию (одну!), потом заливает холодной водой, дает чуть-чуть настояться, три раза доводит до кипения, выдерживает несколько минут, и только потом разливает по чашкам. Будь я истинным гурманом, этот напиток доставил бы мне огромное наслаждение. А так: кофе как кофе. Гораздо приятнее наблюдать, как Аленка жмурится при каждом глотке, вдумчиво шевелит вишневыми губами, между которыми временами проглядывает розовый кончик языка. Кофе без сахара, а губки кажутся такими сладкими… 
– Боже мой, – охнула Лена. – Мне через пять часов вставать, а я еще ничего не собрала! 
– Почему так рано? – время только-только перевалило за полночь. 
– Поезд в семь. А до него еще добраться надо, да еще в такую рань. На первый автобус нужно попасть, а то опоздаю. 
– Зачем такие хлопоты? – не понял я. – Отвезу на машине. 
– Не нужно, – отмахнулась Лена. – Вставать ни свет не заря, за мной ехать, потом на вокзал. Хоть ты выспись! 
– Все намного проще, – остановил я ее. – Просто лягу в машине, и все. Когда соберешься, выйдешь и разбудишь. 
– Еще чего, – возмущенно фыркнула она, – в машине спать! Что мы, в лесу что ли? 
Вот так я впервые остался у нее ночевать. Всех тех, кто уже успел представить, как я приникаю к нежным чувственным губам, как сжимаю ладонью плотную, чуть смугловатую, с алым соском девичью грудь, а потом скольжу рукою по бархатистой коже к широким бедрам, как целую гладкий прохладный живот, слушая страстное прерывистое дыхание, как ласкаю пушок внизу живота и как проникаю во врата наслаждения, – вынужден разочаровать. Мы даже не поцеловались. Не верите? А попробуйте нормально пообщаться с девушкой, когда за тоненькой стенкой отчетливо слышно сладкое посапывание ее отдыхающей мамочки, по коридору бродит угрюмый сосед, которого от любопытства замучила бессонница, а сама подруга поминутно вскакивает и начинает запихивать в объемистые сумки то юбку, то жакет, то кофточку, то еще что-нибудь?! Мы просто разговаривали и пили кофе. 
Как вспомню – до сих пор в животе булькает… 
Если честно – это была незабываемая ночь. Пусть мы так и не оказались в одной постели, но зато поняли, что можем бесконечно общаться и не надоедать друг другу, что понимаем друг друга с полуслова, полужеста, полунамека. Пожалуй, впервые в жизни я ощутил, что с этой вот женщиной можно остаться вместе навсегда, и не смотреть по сторонам, не искать новых ощущений, новых знакомств. Что помимо внешней красоты в ней есть душа, к которой тоже хочется прикоснуться, слиться воедино. 
А потом было утро. Небо за окном начало неторопливо светлеть. На плите уже в десятый раз закипала жезла, Лена привычно делала бутерброды. Посмотрела на часы, включила телевизор. Там начинались новости. 
Попивая раскаленный напиток востока, мы выслушали про новые идеи депутатов Думы, про страшную эпидемию в Чаде и скромное землетрясение в Японии, про вечернее ограбление круглосуточного ларька, и вдруг… 
– Вчера, около часа ночи был обнаружен труп Ткача Геннадия Петровича, механика издательства «Эпоха». По подозрению в убийстве задержан Сименко Юрий Романович, личность без определенных занятий; его сообщник, Стайкин Сергей Александрович, разыскивается. 
Сказать, что у меня кусок застрял в горле – значило ничего не сказать. Кофе заклинило, точно рыбную кость. Я осторожно покосился на Лену. 
– Э-э, – медленно начала она, – э-это не про тебя? С-случайно? 
    – Тебе не кажется, – спросил я, огромным усилием воли проглотив одеревеневшее питье, – что на эту ночь у меня было алиби? 
Не знаю, кто о чем думает, услышав обвинение в убийстве, а я первым делом испугался того, что если задержат на «Мерседесе», то отберут, и хрен когда назад получишь. Надо спрятать, пока не поздно. В гараж нельзя, он мой, найдут. Ставить на стоянку – дорого. Остается одно: приткнуть туда, где взял – во двор детского садика. Авось не захочет Валерий Алексеевич прикарманить назад подаренное имущество. Лену на вокзал я все равно отвез. Но настроение было испорчено безнадежно, и прощание получилось скомканным. Донес ей сумки до вагона, помог закинуть на полку. «Пока», «Пока» – и разошлись. 
Дожидаться отхода поезда я не стал – добежал до машины, завел и, шалея от собственной наглости, прямо по Невскому рванул на Васильевский остров. Ни один гаишник внимания на ранний «мерс» не обратил – минут через десять мой «Мерседес» выскочил на Большой проспект, а еще через две минуты зарулил в пустой дворик. Я запер машину, почти бегом домчался до Малого проспекта, завернул за угол и только потом немного расслабился. «Мерседес», пожалуй, в безопасности – осталось уяснить, как обстоят дела у его владельца. 
Васильевский остров я знаю не очень хорошо, поэтому не могу точно сказать, в каком сквере устало опустился на скамейку, расслабленно откинул голову назад и принялся думать думу, греясь в ласковых утренних лучах. 
То, что я никого жизни не лишал, в доказательствах не нуждалось. Во всяком случае, для меня. Юрка в одиннадцать был у себя, и вряд ли этого домоседа могло понести на улицу на ночь глядя. А если и понесло – никого он не убивал. Как там сказали? «… личность без определенных занятий». Но я-то знаю, чем он занимался! Чем занимались мы трое… Схема преступления напрашивалась сама собой: одного любопытного прикончить, двух других посадить за его убийство. И все шито-крыто! Кто мог провернуть подобную операцию? Вот-вот. Начхать им всем на мое алиби, им меня засадить требуется. 
    В стройной картине не хватало двух кирпичиков: как они узнали, что я тоже занимаюсь издательством? Ведь Юра и Геннадий Петрович ходили туда вдвоем, а я специально старался выглядеть ни при чем. И как они успели так быстро все провернуть? Милиция – не милиция, но подготовить убийство, да так, чтобы подставить конкретных людей – на это ведь время нужно. Хотя, с другой стороны, уже начались накладки: ведь я на свободе, и у меня алиби! 
Впрочем, главное сейчас не то, кто и как убил председателя профкома, главное – почему? Ведь, если верить Юре, в фирме все чисто и законно! 
В работе журналиста есть свои основы техники безопасности. Первейший закон желающего умереть своей смертью рыцаря пера гласит: немедленно сбрасывать опасную информацию! Узнав нечто из ряда вон выходящее, сразу звонить в редакцию и рассказывать, послать пару писем друзьям; в конце концов – просто останавливать прохожих на улице и спрашивать: – Я из газеты «Чирик-бум-бум», мы проводим социальный опрос. Как вы относитесь к тому, что ваш мэр зарезал секретаршу? Вот тут и фактики есть. 
Может показаться, что я утрирую, но как только вы успели разболтать секрет трем-четырем людям, убивать вас смысла уже нет – тайна ушла. Преступнику нужно думать уже о своей шкуре, а не о вашей. Так что среди журналистов погибают только дураки. Или ты захотел самолично владеть тайной, и тогда ты дурак, или страшишься поделиться со знакомыми и коллегами, чтобы они не воспользовались твоим открытием – опять же дурак [27] . 
Лично я не собирался рисковать жизнью и свободой ради сомнительной славы публициста и готов был немедленно «скинуть» все, что только знал. Беда в том, что я ничего не знал. Да, Юра успел рассказать основное – и холдинг, и посредники действовали глупо, но законно. Однако за такую информацию не убивают. Что еще? Зарплату не платят? Издательство вот-вот разорится? Да этого никто и не скрывает! Тогда что? 
    В Африке есть древний способ охоты на обезьян: в тыкве делается небольшое отверстие и внутрь кидается банан. Обезьянка просовывает лапку, хватает фрукт, но сжатую в кулак лапу вытащить уже не может. Орет, мечется, боится, а разжать ладонь не догадывается. Сейчас я сам оказался такой обезьяной. Разница лишь в том, что та не догадывается бросить банан, а я не знаю, что бросать. Остается только визжать и дергаться в ожидании охотника. 

Глава 4

– Ты жив? 
– У-а-а! – увидев прямо перед собой форменную милицейскую рубашку я испуганно взвыл, попытался вскочить, врезался головой в мягкий живот, свалился обратно на скамейку, попытался отползти в сторону, но тут наконец-то проснулся окончательно и взял себя в руки. – Фу ты, черт! Сомлел на солнце. Сколько сейчас времени? 
Милиционер взял мою руку, повернул к себе циферблатом часов: 
– Ровно два. 
– Фу-ф! – громко выдохнул я. – Приснится же такое! Будто я в испанской инквизиции, они тыкают мне в морду факелом и спрашивают, кто изобрел петлю Гистерезиса! 
– И кто? – расхохотался он. 
– Гистерезис, естественно! Кто же еще! Это график изменения заряда в ферромагнитном сплаве при внешнем электромагнитном воздействии. Между прочим, основа основ всех вычислительных машин – от калькулятора до систем самонаведения ракет [28] . 
– А со стороны ты совсем как труп выглядел. Я два раза мимо прошел, потом решил проверить. 
– Да я не выспался сегодня. Вот и отключился на солнышке… 
Сердце замерло от предчувствия обычного в таких случаях вопроса: «Документы имеются?», но молоденький сержант только добродушно посоветовал: 
– Шел бы ты в тенек, а то сгоришь не хуже чем от факела, – и пошел дальше. Я, соответственно, немедленно рванул в противоположную сторону. 
Это маленькое происшествие навело меня на размышления о том, где сегодня заночевать. Дома ведь матерого убийцу наверняка засада ждет. Притормозив у телефонной будки, я достал из бумажника подаренную в редакции на день рождения миниатюрную записную книжку и вдумчиво пролистал. Знакомых хватает. Многие из них – особенно женского полу – с удовольствием оставят до утра, но… Но кто из них не стал смотреть утреннюю страшилку для горожан? Кто, пригласив в гости, не отправится тут же в отделение с известием? Все они, безусловно, честные люди, но не до такой же степени, чтобы покрывать убийцу! Вот, разве что Алла… У этой в голове только работа, она если новости и посмотрела, все равно пропустила мимо ушей. Ее только валютный курс и налоговые постановления интересуют. Авось выручит. 
На месте ее не оказалось, но барышня на другом конце провода обещала, что Алла Карловна появится часа через два. После некоторых раздумий, я решил податься в парк Победы. Там и народу не так много, и скамеечки имеются в немалом количестве, и в тенечке, и на солнышке, и к Алле поближе – она около Электросилы работает. 
Разминая затекшие мышцы, я немного пробежался, размахивая руками, потом перешел на быстрый шаг, минут за десять добрался до метро и… прошел мимо. У дверей Василеостровской, рядом с ограждением, стояли трое здоровенных ментов. Они вяло перебрасывались короткими фразами, а взгляды нет-нет, да и постреливали в сторону входящих на станцию людей. Возможно, милиционеры никого и не искали, а так, отошли пивка попить, но проверять это предположение на себе мне как-то не хотелось. 
Потоптавшись несколько минут на другой стороне улицы, я решил дойти до Гостиного двора и бодро двинулся в путь. Сперва к Неве, потом по набережной, под дуновениями влажного, прохладного ветерка, до Дворцового моста, перешел на другой берег, направился к Дворцовой площади и тут же увидел там лениво прогуливающийся милицейский патруль. Никогда не думал, что в Питере так много милиции! 
Если кому и давали ориентировку на убийцу в розыске, так это патрульно-постовой службе, так что искушать судьбу я не стал, а свернул к Адмиралтейству, пересек садик и потопал по Гороховой к Витебскому вокзалу. Однако при первом же взгляде на Загородный проспект, в районе вокзала обнаружилось сразу несколько патрулей. Пришлось двигать мимо ТЮЗа на Обводный канал, а там, пешочком, пешочком, по Воздухоплавательной улице до Лиговки, и тут, на перекрестке, я минут десять отлеживался на травке возле собачьей площадки, благо место глухое и люди почти не появляются. 
На прогулку ушло почти три часа! Ноги гудели, во рту пересохло. Великий Боже! И как только люди без машин живут? Здесь езды-то двадцать минут… 
Отдохнув, я направился в сторону Московских ворот и у проходной завода «Аист» увидел телефон-автомат. 
На этот раз трубку сняла сама Алла: 
– Сережа? Привет. Это ты звонил? 
– Да. Ты не пригласишь меня сегодня в гости? 
– Хорошо. 
– Постой! – чуть не крикнул я, пока она, обменявшись информацией, не отключилась. – Возьми меня с собой, а то я тут рядом, да еще на своих двоих. 
– Подходи на Свеаборгскую улицу, – четко и ясно распорядилась она. – Машину мою ты знаешь, подожди рядом с ней. 
Перспектива ожидать эту деловую женщину часов до восьми на улице меня не радовала, но выбирать не приходилось, и я побрел в сторону Бассейной. 
Зря я возводил на Аллу напраслину: стоило облокотиться на капот ее «единички», как тут же из-за дома напротив показался знакомый силуэт. 
– Здравствуй еще раз, – она окинула меня критическим взглядом. – Выглядишь так, словно всю ночь не спал. 
– Угадала. 
– Тогда забирайся, – она открыла заднюю дверцу. – Вот, кофтой моей накройся. Скоро освобожусь, отдыхай. 
Машина на солнце изрядно нагрелась – в теплом воздухе, напитанном сладким ароматом духов, глаза сомкнулись почти сразу, и меня сцапал в плен глубокий, хотя и бессвязный сон. 
– Эй, хорош сопеть, – Алла потрясла меня за плечо. – Прохожих пугаешь. – Ой, мамочки… – Я с трудом сел. 
– Что такое? 
– Весь бок отлежал. 
– Еще бы! Медведь и тот один раз за зиму переворачивается, а ты как упал, так даже дышать перестал. Хотя сопел все равно на всю улицу. Пришлось рабочих на полчаса раньше отпустить, чтобы не оглохли. Да вылезай, вылезай. Дай сигнализацию включу. 
Я с трудом вылез на дорогу и обнаружил, что мы уже приехали к ее дому. 
– Сколько времени? 
– Девять. Ты куда-то торопишься? 
– Нет. Просто интересно, сколько проспал. 
– На троих хватит, – она подергала по очереди ручку каждой дверцы. – Пошли. 
На ужин были кофе с французским клубничным рулетом и молочно-белый кокосовый ликер из ее запасов. Алле очень часто давали взятки – брала она с удовольствием, но делала все всегда по-своему. 
– Скажи, – спросил я, сделав из рюмки несколько сладких глотков. – Ты знаешь такого Дмитрия Мурадова? 
– Еще бы! – фыркнула она. – Заместитель начальника КУГИ! Два года на своем месте, а взяток, говорят, не берет. 
– Как это? – удивился я. 
– А вот так, – Алла ополовинила рюмку и откинулась на спинку стула. – Договариваться с ним, конечно, договариваются, но чтобы вот так, конвертик в стол кидать – никогда. Точно говорю. 
– А «крыша» у него кто? 
– Смешной ты, право слово, – улыбнулась она. – Ну зачем ему это? Он же чиновник, а не банкир. К тому же, если серьезно, он сам – «крыша». КУГИ! Дать помещение в аренду или не дать – проходит через него. Какую плату брать – через него. Контроль за выполнением – тоже через него. Крупные решения, конечно, принимает начальник, но ведь сколько в городе мелочевки! А взяток он не берет. Значит, приходится просить. За одного начальник налоговой попросит, за другого – судья, за третьего – начальник отделения. У Мурадова в ответ тоже просьбы возникать могут… Это не называется «крыша», это называется «связи». – Алла допила рюмку. – А ликерчик, вроде, ничего, еще будешь? 
Я быстро осушил свою и она налила по второй. Я сделал маленький глоток и снисходительно спросил: 
– А ты знаешь, что Дмитрий Мурадов занимается коммерцией? 
– Не может быть?! 
– Может, может, – кивнул я. – Вот только дела он ведет, как последний идиот. 
– Почему ты так решил? – живо заинтересовалась она. 
– А потому… – и я с немалой гордостью пересказал Юрин комментарий увиденных документов. Знай наших! 
– Ай да Мурадов, ай да тихоня, – восхитилась Алла. – За него стоит выпить, далеко пойдет. 
– Да он же разорится через месяц! 
– Мурадов? Да никогда. Ты, Сережа, видел звон, да не слышал где он. 
– Не понял. 
– Ох-хо-хо-хо-хох, – покачала головой Аллочка, наполняя рюмки, – какие вы все, умники, бестолковые. Начнем с начала. Издательство чье? 
– Частное. 
– Приватизированное, – поправила она. 
– Ну и что? 
– При приватизации у нас в стране пятьдесят один процент акций всех предприятий оставался государству. Контрольный пакет. В крупных корпорациях эти пакеты шумно передали в доверительное управление тем или иным банкам. В средних – тоже решили этот вопрос. А в мелких и не прибыльных – оставили на самотек. Разве за ними за всеми уследишь? Вот болеющий за дело заместитель начальника КУГИ и попытался использовать с пользой контрольный пакет издательства. Фактически он получил все права владельца. 
– И тут же разорил… – вставил я. 
– Ну и что? Он всегда может сказать: «Хотел как лучше, а получилось как всегда. Извините, я дурак», а дурость уголовно не наказуема. К тому же, это – не его издательство. Оно государственное. Мурадова в любой момент могут снять, перевести, повысить в конце концов! И он сразу лишится контроля. А вот что касается холдинга – то тут акции уже как бы не совсем государственные. Правда, и не совсем его. Вот напишешь ты статью, обвинишь его в воровстве, а он – тут же в суд на тебя, за клевету. Смотрите, покажет, здесь они все, акции, ничего я себе не прибрал, ни одной в карман не положил. Все – почти государственные. 
– А в чем тогда смысл? 
– Смысл в том, что для пополнения бюджета он предлагает продать пакеты акций некоторых госпредприятий, – у Аллы опять опустела рюмка и она поставила ее на стол. – Сам же объявляет конкурсы, сам же на них побеждает, сам же ничего не платит, поскольку сам же и контролирует. Расходы только на оформление, да на авансовые платежи. И холдинг, который ты нашел, получает… Сколько ты говорил? Семь новых предприятий. И начинает их точно так же сосать, как паук муху. Их не жалко, они тоже почти казенные. А акции по все той же схеме переоформляются на третью фирму. Скажем, «Великий Дима». А потом вдруг – бац! – она хлопнула в ладоши. – Холдинг исчезает. Разоряется, самораспускается, пропадает, документация его сгорает к чертовой матери, воруется или просто теряется и на поверхности остаются две конторки, не имеющие между собой никакой связи – Халфиесохлое издательство и процветающее, полностью частное, владеющее семью-семь контрольными пакетами всякой всячины предприятие «Великий Дима». А поскольку никакой доказуемой связи между этими фирмами нет, то процветающую контору Мурадик может смело называть своей. Эти акции уже чисто его, их никто и никогда не отнимет. Вот теперь можно смело идти на повышение – тылы чисты. 
– Почему именно на повышение? – не выдержал я. 
– А куда же еще? – удивилась она. – Взяток он не берет, не ворует, за дело радеет, о бюджете заботится. Конечно, на повышение. Что-то мне этот ликер в голову ударил… – Тем не менее она налила еще и предложила: – Возьми-ка бумажку и карандаш. Считай: каждый работник получает порядка ста долларов. 
– Ну, это ты загнула, – возмутился я. – Тут народ и тридцати в месяц не получает. 
– Так не бывает, – отмахнулась она, – на тридцать в месяц не проживешь, с голоду опухнешь. 
– Но ведь живут! 
– Ладно, – отступила она, – пусть будет семьдесят пять. За год это сколько? Девятьсот баксов. Сколько там работает народу? Сто человек. Значит, всех их он «опустил» на девяносто тысяч долларов. В нашей стране доля оплаты труда в стоимости продукта составляет в среднем пять процентов. Раз в издательство не вернулось ничего, значит хозяину досталось… 
– Миллион восемьсот, – прошептал я. 
– На это все он прикупил семь фирмочек. Пусть в среднем они окажутся примерно такими же по доходности. Перемножь. 
– Двенадцать миллионов шестьсот тысяч. 
– И за год он каждую превратит еще в семь… 
– Восемьдесят восемь двести… 
– Дима Мурадик, не имея ни копейки, за два года собирается получить девяносто миллионов долларов. Ну как, ты по-прежнему считаешь его идиотом? 
– Девяносто миллионов долларов… – шепотом повторил я. – Естественно, за такие деньги убьют, не моргнув глазом. 
– Ах, оставь, – отмахнулась она, – наши чиновники – это тихие мелкие жулики. Сколько бы они ни украли, а на убийц все равно не тянут. 
– За девяносто миллионов долларов… 
– Убийство привлечет внимание, – перебила Алла, – начнется расследование, проверки, ревизии. Под такой лупой ему и цента не заработать. Нет, он просто пожалуется знакомому начальнику отделения, тот настропалит парочку подчиненных, из тех, что «на крючке», и тебя в лучшем случае задержат за воровство, а в худшем – остановят за мелкое хулиганство. 
– Ничего себе, – хмыкнул я, – воровство лучше хулиганства! 
– Экий ты лунатик, – удивилась Алла. – По подозрению в воровстве тебя дня три подержат, а потом выпустят. А то и извинятся. В худшем случае в камере немного побьют… 
«И немного “опустят”, – мысленно добавил я. – Как там Юра?» 
– … а за хулиганство влепят с ходу пятнадцать суток, и ни один судья не станет разбираться, матерился ты на самом деле, или постовому послышалось. 
– Если бы ты знала… – покачал я головой. 
– А чего тут знать? Ему вас припугнуть нужно, чтобы нос не совали. А следствие – совсем ни к чему. Не для того он столько времени старался, акции копил, издательство высасывал. Бросить ведь все придется, если чистому выйти захочется. 
– Ты о чем? 
– Перестань ваньку валять, – вздохнула она. – Что же я, новости не смотрю? 
– Так ты… Знаешь? 
– Еще бы! По всем каналам твою пьяную рожу показывали. Фотографии, наверно, другой не нашли. 
– И ты… Так спокойно… 
– Сережа, Сережа, – она взяла бутылку, взболтала, посмотрела на свет, и разлила остатки ликера по рюмкам. – Я тебя не первый год знаю. Никого ты убить не мог. Так что, если хочешь, можешь отсиживаться у меня, пока все не рассосется. 
Я молчал. Смотрел на ее ехидную улыбку и вспоминал настороженный взгляд Лены. Ведь я с Измайловой все время рядом сидел! Все равно испугалась. А вот Алле никаких доказательств не требуется. Она просто верит и готова помочь. Что тут сказать? Как ответить? Ту гамму чувств, что взорвалась в моей душе, можно выразить только одним способом: я допил ликер, подхватил ее легкое, маленькое тело на руки и понес в спальню. Она засмеялась и закинула руки мне за шею. 
Надеюсь, эта ночь будет лучшей в ее жизни. 
    Хорошо, Леночка не знает, чем тут я без нее занимаюсь. 

Глава 5

Первое утреннее впечатление – жуткая ломота в ногах. Такое ощущение, будто их по колено в кипяток засунули. Выше тоже болит, но уже терпимо. Ну почему конечности нельзя при нужде отстегнуть и привинтить другие?! Нет справедливости в этом мире. 
– Проснулся? – заглянула в комнату Алла. Наверное, стоны услышала. – Ты как, останешься, пока все уляжется, или поедешь искать приключения на собственную задницу? 
– Если остаться, – вздохнул я, опуская ноги на пол, – это никогда само не рассосется. 
– Тогда пошли кофе пить, – приказала она и включила телевизор. 
Показывали меня. Вообще-то я фотографироваться не люблю – осталась такая дурная привычка со времен пребывания в ашраме, но время от времени, в компании, под объектив попадаю. На выбранном ментами снимке меня запечатлели в тот самый момент, когда я по пьяной лавочке демонстрировал любимое йогами «чудо» – возлежание на двух точках, под головой и пятками. Вообще-то, это может сделать любой дурак, нужно только упереть спинку стула (обычно укладываешься на спинки двух стульев) под основание черепа – иначе будет больно. Теперь представьте, какая была рожа: под шафе, на растяжке, да еще со стулом под затылком? 
– Продолжается розыск Сергея Стайкина, подозреваемого в соучастии в убийстве, – произнес за кадром совершенно неподходящий к ситуации приятный женский голос. – Как сообщил наш источник в правоохранительных органах, в деле Геннадия Ткача появились новые факты, но какие именно, нам пока неизвестно. 
Из услышанного я понял, что в метро мне сегодня тоже соваться не стоит – ищут. А сделать предстояло немало: сбросить информацию – или, говоря по-русски, написать статью и подсунуть в редакцию. Не так просто, как кажется. Для этого, во-первых, необходим компьютер – как ни уверена моя налоговая инспекторша, что литератору для работы хватит гусиного пера и рулона туалетной бумаги, но рукопись, даже нацарапанную каллиграфическим почерком, необходимо расшифровывать, перепечатывать, терять время, а распечатку можно сразу прочитать и пустить в дело. 
Во-вторых, материал нужно отдать. Танечка Чесанова статью возьмет от кого угодно, но покрывать убийцу не станет. Сдаст в руки правосудия со всеми потрохами. Жертвовать собой, лишь бы передать несколько листиков бумажки, мне не улыбалось, тем паче, что вместе со мной могут изъять и заметку, а это вовсе труба. 
Хотя нет, вырвать из рук Тани такой убойный материал невозможно. Я уже и название придумал: «Как правильно не брать взятки». Но ведь «повязать» «преступника в розыске» могут и перед входом в редакцию… И боюсь, пустить меня на рабочее место товарищу Мурадову совсем не улыбается. Так что засада там будет, это точно. 
А еще надо Юрку выручать… 
– Эй, очнись, кровавый маньяк, – похлопала по плечу Алла. – Ты едешь? 
– Разумеется. 
Ездить по городу я решил все-таки на машине. Признавать свои ошибки нужно, и лучше поздно, чем никогда: «Мерседес» зарегистрирован на имя Валерия Алексеевича, так что на нем мне передвигаться куда безопаснее, нежели даже пешком. Мой «мерс» никто не ищет, а потому и тормозить не будут. Главное – правила не нарушать. Когда закончу делишки – поставлю обратно к садику и «лягу на дно». Правда, Алла через Васильевский не поехала – слишком большой крюк. Спасибо хоть, до Витебского вокзала добросила. Я, морщась от боли в ногах, побрел по Гороховой к Адмиралтейскому шпилю, на ходу прикидывая план действий. 
Домой нельзя, ждут наверняка. В редакцию – тоже. Где еще можно урвать на время компьютер? В магазине работать не дадут, в прокате на Фонтанке – выдают только на дом. Пойти к кому-нибудь из тех, о ком писал в статьях? А где гарантия, что они криминальные новости не смотрели и милицию тут же не вызовут? 
И тут я вспомнил про человека, у которого в доме нет телевизора. 
Познакомились мы в музей-квартире Пушкина, на Мойке. Забрел я туда случайно, но в фойе наткнулся на шумную толпу людей, и тут же «сделал стойку»: что-то происходит. Прихватив баночку джин-тоника (раздавали «на халяву») я начал бродить туда-сюда и водить ушами, как спящий на кухне кот, в надежде подслушать хоть что-нибудь и узнать, в чем дело. И наткнулся на забавную парочку. 
Тощий, длинный, лохматый очкарик в синем свитере стоял, угрюмо глядя в пол, с рюмкой в руках и покорно внимал, а импозантный господин в темно-серой тройке, с толстой золотой цепочкой, тянущейся от жилетной петли к кармашку для часов, с академической бородкой, седым чубом и в очках с металлической оправой – ну, вылитый профессор начала века – неторопливо его распекал: 
– Кухонным ножом, Антон, убить человека практически невозможно, тем более случайно. Поверь уж моему опыту. Нужно твердо держать его в руках, знать, куда бить, под каким углом, не попасть на ребро. Это трудно даже хорошему профессионалу. Иное дело стилет. Этот, считай, сам дорогу к сердцу находит, достаточно только ткнуть в направлении жертвы. Мне больше нравятся трехгранные клинки, но это уже дело вкуса… 
«Профессор» сделал глоток из своего бокала и на среднем пальце тускло блеснул квадратным камнем массивный перстень. 
Что бы вы подумали на моем месте? Вот и я так решил. 
Первым желанием было смыться с чужого праздника, пока не засекли. Вторым – попытаться познакомиться с «крестным отцом» и разговорить его на пару статей. Третьим – просто забиться в уголок в надежде незаметно услышать еще чего-нибудь. Тут я увидел, как очкарик топает к открытому окну, на ходу вытаскивая сигарету из мятой пачки и решился: подошел сбоку, с независимым видом прислонился к стене и поздоровался: 
– Привет, Антон. 
– Привет, – кивнул очкарик, прикурил и протянул мне руку. – Ты откуда? 
– Да так, случайно, – повел я плечом и, затаив дыхание, спросил: – А с кем это ты разговаривал? 
– Это Балабуха, Андрей Дмитриевич. Руководитель нашей литературной студии. Ты что, его не знаешь? 
Вот так я и познакомился с Антоном Первушиным. Интересный парень: хвастливый до ужаса, обожает развертывать поистине маниловские планы во всех направлениях, причем, к моему изумлению, не меньше половины из них ухитряется осуществить. Немножко разбирается в механике, в истории, в литературе, в криминалистике, а если чего не знает – то с удовольствием врет, публикуя статьи и рассказы. 
Учился он в Политехническом институте, после окончания занимался проектированием турбин, но был уволен – или сокращен, неважно. Факт тот, что в распоряжении Антона появилась масса свободного времени, и он начал писать книги. Если вам попадались на прилавках «Убить Герострата» или «Война по понедельникам» – так это его. 
И вообще, забавная вещь литература: Первушин по профессии турбинист, я – математик, Балабуха – геодезист, Стругацкие – астроном и востоковед, Логинов – химик, Пикуль – моряк, Задорнов – авиационщик, Булгаков и Чехов – врачи. Интересно, а кого выпускает Литературный Институт? Химиков-технологов, что ли?.. 
На сегодняшний день Антон редактирует журнал фантастики, пишет исторические очерки о «ЧК», новый роман-боевик, готовит конференцию в «Фидонет», и при всем том ухитряется много и азартно резаться в компьютерные игрушки, о чем регулярно с неменьшим азартом хвастается по телефону. Еще он время от времени пьет. Правда, в пьяном виде Антон почему-то не спит, так что его драгоценное время при этом не теряется, а скорее экономится. 
Как истинное дитя конца двадцатого века, Первушин считает, что компьютер может заменить все, и ничего кроме оного не имеет. На рабочем столе этого писателя, среди груды книг и лазерных дисков, гордо высится 486-ой агрегат, с 16-ю метрами памяти, принтером, цветным монитором, CD-ромом, аудиобластером и факс-модемом. Про мое преступление Антон знать ничего не может – разве только о нем сообщали в сети «Фидо». Если попроситься к нему на пару часиков поработать, то статью можно не только написать, отредактировать и красиво оформить, но и переслать в редакцию по факсу. Конкретно – Чесановой Татьяне. Пока примут, пока отнесут. Даже если захотят потом засечь и поймать – не успеют. 
– Кукиш вам всем! – громко объявил я, испугав встречную девчонку, и ускорил шаг, чтобы успеть перейти к Дворцовому мосту по зеленому сигналу светофора. 
Переслав материал в редакцию, я могу смело отправляться в консультацию к Панаетовой Ольге и просить ее взять на себя адвокатскую защиту Юры. Объясню, что и как. Пусть он на ближайшем же допросе подробно впишет в протокол – имеет право – все, что узнал из документации о холдинге, и укажет на факт использования служебного положения, как на мотив убийства. Думаю, после этого следствие предпочтет отправить подозреваемого куда подальше. Им ведь нужно эту тему замолчать, а не вытаскивать на судебное заседание. 
Телефона у Ольги в кабинете нет, значит в милицию о появлении разыскиваемого преступника она сможет сообщить только после моего ухода. На машине – успею смыться. 
Такой вот план действий. 
«Мерс» стоял там, где я его оставил, в целости и сохранности. Рядом пристроился темно-темно синий «Лексус». Я снял свое единственное сокровище с сигнализации, сел внутрь, завел. Дал немного прогреться двигателю. 
Дверь детского садика отворилась, оттуда выскользнул плечистый охранник, мягкой, кошачьей походкой подошел к машине и постучал указательным пальцем по ветровому стеклу: 
– Эй, парень. Тебя шеф к себе зовет. 
«Кажется, все-таки влип», – подумал я, но спорить не стал. 
Кабинет Валерия Алексеевича со времен последней нашей встречи ничуть не изменился. Хозяин дружелюбно улыбнулся, широким жестом указал на стул напротив себя. 
– Здравствуй, Сергей. Увидел я вчера своего «старичка» и порадовался. Приятно, что он попал в хорошие руки. Ремонт дорого обошелся? 
– Порядка пяти баксов. 
Валерий Алексеевич присвистнул, встал, подошел к окну. 
– Ну надо же! Никаких следов. 
– Друг помог. Золотые руки. 
– Рад за него. – Хозяин оглянулся на меня. – А вот тебе, я слышал, не повезло. 
– Ничего, за пару дней выберусь, – пообещал я. – Просто мы поймали одного чиновника на попытке украсть девяносто миллионов долларов, и он хочет заткнуть нам рот. 
Валерий Алексеевич на минуту закрыл глаза, открыл, вернулся к столу, вежливо улыбнулся и приподнял брови: 
– Сколько, ты сказал? 
– Собирается украсть девяносто миллионов, а успел присвоить, по нашим расчетам, около двенадцати миллионов. Долларов. 
– Это каким образом? 
– Длинная история. 
– Ничего, – Валерий Алексеевич посмотрел на часы. – Минут пятнадцать у меня есть. 
У меня, в отличие от гостеприимного хозяина кабинета, времени не было, но гордыню пришлось смирить и рассказать все с самого начала. Валерий Алексеевич не перебил ни разу, только время от времени начинал постукивать пальцами по столу. Потом нажал кнопку селектора: 
– Виктория Сергеевна, Пашина пригласите, пожалуйста. 
Через минуту в кабинет заглянул низкий, кудрявый толстячок. 
– Толя, послушай, – предложил хозяин и кивнул мне: – Повтори, как вы все это рассчитывали. 
Я повторил. 
– Цифры взяты с потолка, это ясно, – прокомментировал Пашин, – но порядок сумм, думаю, примерно такой и есть. 
– А что за судебное решение? 
– Трудовой коллектив подал коллективный иск на предприятие, – более развернуто объяснил я. – По решению суда имущество издательства должно быть арестовано. Но судебного исполнителя на проходной не пустили. 
– Не понял, – замотал головой Пашин. – Либо имущество описывается до принятия судом решения, либо суд признает фирму банкротом и описывает имущество. 
– Они еще работают, – вставил я. 
– Не принципиально, – хмыкнул Пашин. – Плюнули на решение о банкротстве и работают, как ни в чем не бывало. 
– Какой район? – спросил Валерий Алексеевич. 
– Московский. 
– Вот что, Толя. Бери машину и съезди в Московский районный суд. Уточни, что там, как и кто судебный исполнитель. Как-то странно они обращаются и с законом, и с собственными решениями 
– «Девятки» в разъездах. 
– Возьми мою. 
Отпустив помощника, хозяин кабинета опять вдавил кнопку селектора: 
– Виктория Сергеевна, сделайте нам, пожалуйста, по чашечке кофе, – Валерий Алексеевич покосился на меня. – Тебе с сахаром? 
– Мне Юрку выручать надо! – заерзал я на стуле. – Некогда. 
– Значит, без сахара. И Юленьку пригласите. – Валерий Алексеевич отпустил кнопку и специально для меня пояснил: – Это адвокат. 
– Нужно, чтобы он подробно описал, в чем суть махинации, – торопливо начал объяснять я. – Им такие откровения ни к чему, они его… 
– Сережа, – холодно перебил Валерий Алексеевич. – Для решения таких вопросов существуют специалисты. Как зовут твоего друга? 
– Сименко, Юрий Романович. 
    – Достаточно. 
К издательству мы подкатили на трех машинах. В «Лексусе» сидели мы с Пашиным и тридцатилетняя женщина с усталым лицом – судебный исполнитель. Сзади, на двух «девятках» – восемь парней из охраны детского садика номер тридцать два во главе с моим давним знакомым Стасом. Первой в дверь вошла женщина, следом Стас, а потом буквально протиснулись еще трое широкоплечих парней. Я вытянул шею, пытаясь разглядеть все происходящее. 
– Здравствуйте, – безнадежным тоном начала женщина, разворачивая сложенную вчетверо бумажку. – Я – судебный исполнитель, согласно вот этому постановлению суда должна произвести опись здания и находящегося в нем имущества. Разрешите пройти. 
– Нет, – покачал головой вохровец, – без пропуска нельзя. Попробуйте заказать пропуск по местному телефону. Если директор разрешит, мне позвонят, или вам его вынесут… 
Пластиковое стекло содрогнулось от удара ноги, вохровец от неожиданности шарахнулся назад, в этот миг двое парней в три прыжка взлетели на турникет, перемахнули будку и всей массой обрушились на не успевшего ничего понять вахтера. Мужчина, раскинув руки, рухнул на пол, но его тут же подхватили, заломили руки за спину и вмазали лицом в стену. 
– Вы препятствуете осуществлению судебного решения, – громким шепотом сообщил ему на ухо Стас. – Это административное нарушение. Нехорошо. Законы нашей страны нужно уважать. Майя Сергеевна, вы проходите, проходите. 
Меня отпихнули в сторону, мимо побежали ребята в своих пятнистых комбинезонах, громко затопали сапогами по лестнице. Мы с Толей Пахомовым двинулись следом. 
    Верхние этажи издательства разительно отличались от нижних: здесь были и белые шумопоглощающие щиты на потолках, и паркет, и свежеокрашенные стены, и множество пальм в больших кадках, и напольные пепельницы на лестничных площадках, и кондиционеры. 
Женщин парни выставили в коридор, а ухоженного мужика в бежевой рубашке с галстуком прижали к стене в обитом дерматином кабинете, широко разведя ему руки. 
– Кто вы такие?! Что себе позволяете?! – возмущался мужик. 
– Я – судебный исполнитель, – повторила женщина уже более бодрым тоном. – Согласно постановлению Московского районного суда должна произвести опись здания и находящегося в нем имущества. 
– А мы понятые, – Стас взял мужика за подбородок и повернул лицом к дальней стене кабинета. – Ты сам откроешь сейф, или его придется расколачивать твоей головой? 
– Сам, – тут же согласился мужик. 
– Господи, всегда бы так, – чуть слышно прошептала женщина, села за стол и стала доставать из портфеля какие-то бланки. 
– А где рабочие? – осторожно тронул меня за локоть Пахомов. 
– Это надо с другой стороны заходить, – объяснил я. – За проходной по коридору налево, через цех… В общем, пойдемте, покажу. 
Директор, Евгений Парнов, с кем-то ругался по телефону. Увидев меня, запнулся, потом сказал: – Я еще перезвоню, – и повесил трубку. 
– Здравствуйте, – кивнул я, но руки подавать не стал, чтобы не нарваться на грубость. – Мне очень жаль Геннадия Петровича, но поверьте, я тут совершенно не при чем… 
– Вы не знаете, где он может быть? – перебил Парнов. 
– Как, – не понял я, – передавали, он…. 
– Ерунда, – опять перебил директор. – Вчера звонила Татьяна, жена его. Ходила на опознание, а там не он. Бомжа какого-то с его документами нашли, мертвого. Теперь беснуется хуже прежнего. 
– Так, может, он жив? 
– И я ей говорю, а она ревет. 
– Вы меня извините, – напомнил о себе Пахомов, – но мне нужно немедленно решить несколько вопросов. Вы, насколько я помню, по доверенности трудового коллектива защищали в суде его интересы? 
– Да, вместе с Ткачом. 
– Тогда осмелюсь предложить вам подписать от их имени вот этот договор, – доверенный человек Валерия Алексеевича открыл папочку. – Мы предоставляем широкий спектр юридических услуг, особенно в деле разрешения материальных конфликтов. Например, можем обеспечить выплату зарплаты вашему коллективу в ближайшие дни. За вычетом наших процентов, разумеется. 
– И какие комиссионные? 
– Пятьдесят процентов, – мило улыбнулся Пахомов. 
– Половину?! – округлил глаза директор. 
– Не хотелось бы на вас давить, – очень ласково поторопил Пахомов, – но наши сотрудники уже ведут активную работу. Поэтому буду краток: или вы получаете половину с нашей помощью, или не получаете ни хрена вообще. Решайте. 
– Как вы считаете, Сергей Александрович? – запросил поддержки директор. 
– К сожалению, – пожал я плечами, – вы все рискуете оказаться на улице в течение месяца. Уж лучше иметь половину долга и работу. Подписывайте. 
Директор вздохнул, вытащил из кармана шариковую ручку, размашисто подмахнул подсунутый документ, другой, второй экземпляр сунул себе в стол и поинтересовался: 
– А вагон с килькой вы получить можете? 
– Какой вагон? – не понял Пахомов. 
– С консервами. Дело в том, что мы для Красноярского Политеха отпечатали методические пособия. А институт провел профилактические работы на местной ГРЭС, а те снабжают энергией металлургический завод, а те поставляют прокат консервному заводу, а уже он в качестве оплаты отослал нам вагон кильки в томатном соусе. Вагон пришел на Сортировку, и с тех пор я не могу его получить! По документам, он там, а меня все футболят, как мальчика. «Нету, – говорят, – не знаем такого». 
– Пятьдесят процентов? 
– Хоть половину получить! – взмолился Парнов. 
– Покажите накладные, – захлопнул папку доверенный Валерия Алексеевича. 
    – Сейчас, – директор обрадовано повернулся к забитому бумагами шкафу и громко зашуршал. 

Глава 6

С Юркой мы столкнулись лоб в лоб на лестнице тридцать второго детского садика. 
– Ты? – удивился я. – Тебя уже выпустили? 
– А-а! – обрадовался Сименко. – Так вот почему тебя дома не найти! До сих пор прячешься? Так тебе и надо, нечего друзей под нары подводить. 
– И как ты там? – осторожно поинтересовался я. 
– Нормально. Даром, что ли, три года надзирателем отбарабанил? И по фене ботаю, и законы все знаю. Хорошо только, не успели расчухать, откуда. Появилась мамзель эта, Юлия. На тебя, кстати, сослалась. Стала ментов моих трясти. А у них всего доказательств, так это то, что меня с Ткачом вместе видели, как мы из издательства выходили. А его потом живого нашли, в больнице. Сотрясение мозга, перелом носа, двух ребер, куча ушибов. Подловили, уволокли в подвал, избили, и все спрашивали, кто документами интересуется. В общем, заложил он нас обоих. Потом ему еще раз накостыляли, пообещали, что в следующий раз жена настоящий труп опознавать будет, и выкинули на улицу. Хотели менты и избиение на меня повесить, но я ко второму эпизоду уже в камере сидел. Тем и закончилось. Отпустили и извинения принесли. 
– А здесь чего делаешь? 
– Трудюсь. Мне тут работу предложили, ну я и согласился. Надоело дома сидеть. – Он посмотрел на часы. – Ладно, я побежал. А ты, морда любопытная, про бочонок пива не забудь. Уж чего-чего, а его я с лихвой заработал. 
В приемной у Валерия Алексеевича на этот раз пришлось ждать не меньше получаса. Правда, его секретарша сварила мне кофе и выделила несколько шоколадных конфет. Может, здесь так принято, а может, я ей просто понравился. За окном лил мелкий, бесконечный питерский дождь, и горячий ароматный напиток оказался очень кстати. 
Вторую чашку пришлось выпить в кабинете: когда Валерий Алексеевич угощает, лучше не отказываться. 
– Твоему Геннадию Петровичу крепко досталось, – вспомнил он, прихлебывая из маленькой чашки. – Говорят, еще не меньше недели проваляется. Я так думаю, в качестве компенсации его нужно директором в «Эре» поставить. 
– Не нужно, – покачал я головой. 
– Почему? 
– Там старый директор хороший, оборотистый. Если уж он без денег, на одном энтузиазме целый год издательство вытаскивал, то теперь подавно развернется. 
– Логично, – согласился Валерий Алексеевич. – А ты чего делать собираешься? 
– А я всю эту историю для газеты опишу. Если повезет, растяну на три номера, с подробностями и продолжениями. 
Относительно размера материала я, естественно, врал, но откуда хозяину кабинета знать про жесткие газетные нормативы? 
– А надо ли? – поморщился Валерий Алексеевич. 
– Что поделать, – деланно вздохнул я. – Работа у меня такая. Что вижу, то пою. Опять же, бензин нынче подорожал, а мой «Мерс» дешевого не употребляет. 
– Зачем все мерить на деньги? – отечески пожурил Валерий Алексеевич. – В наше трудное время писать такую чернуху, раздражать общество нехорошим поведением отдельных чиновников? 
– Ну почему же чернуху? – удивился я. – Ведь закон восторжествовал! Государству возвращены огромные суммы. Более того, как я понимаю, товарищ Мурадов полную цену за акции не платил, ограничиваясь авансовыми платежами. Значит, издательство наверняка вернуло в казну в пять раз больше денег, нежели недоплатило в течение года, правда? Об этом просто обязательно нужно писать! 
Валерий Алексеевич склонил голову набок, наблюдая за мной с неподдельным интересом. Потом вздохнул, достал бумажник, раскрыл и начал выкладывать на стол новенькие стольники. Отсчитал две тысячи баксов, остановился. 
– Резину надо шипованную покупать, – невзначай заметил я, – зима скоро. 
Хозяин подумал, потом добавил еще три стольника. 
– Клапана отрегулировать… 
Валерий Алексеевич сложил бумажник, пошарил по карманам, выудил пятикопеечную монету и положил поверх долларов. Я понял, что торг окончен. 

Эпилог

« …в считанные недели единодушно выбранный на пост директора Евгений Парнов сумел погасить долги по зарплате и рассчитаться с налоговыми органами. До конца года он готов уладить отношения со всеми остальными вольными и невольными кредиторами издательства. Этот случай еще раз показывает, насколько преображается любое предприятие, когда туда приходит настоящий, рачительный хозяин. 
Сергей Стайкин» 
«Еще четыре доллара», – подумал я, сложил газету и сунул в карман. 
Поезд уже подходил к платформе. Мимо прогрохотал тележкой опаздывающий носильщик, следом за ним пробежал молодой парень. 
Тепловоз шумно выдохнул воздух, и состав остановился. Открылись двери вагонов, на перрон хлынула радостная толпа. 
– Лена!!! – я увидел ее в окне и замахал букетом. Она улыбнулась и вскинула руку. 
На свежий воздух Аленка вырвалась только через несколько минут, подбежала, обняла и крепко поцеловала. Потом обиженно надулась: 
– Я тебе несколько раз звонила, и никто трубку не брал! 
– Просто я ни с кем разговаривать не хотел, пока ты не вернешься, – отговорился я и поднял ее сумку. – А где второй баул? 
– На «газели» привезут. Она послезавтра должна вернуться. Ты знаешь, а я в Москве мясо попробовала, – Лена шла, цепко взяв меня под руку и крепко прижавшись. – Кушать хотелось, и вдруг вижу, продают «Крабовые палочки». С виду – совсем не настоящие. Я и рискнула. Оказалось, совсем ничего, даже вкусно… О нет, только не это! 
Навстречу шел высокий мужчина в длинном плаще, необычайно широкополой шляпе и с портфелем в руках. 
– Здравствуйте, – кивнул он Лене. – Тоже встречаете? 
– Да, – обречено кивнула Леночка. 
Мужчина кинул внимательный взгляд вдоль платформы, потом открыл портфель и достал книгу в глянцевой обложке: 
– Вот, смотрите. Пока вы раскачиваетесь, ваши коллеги мою книгу уже издали. 
Аленка кивнула, повертела книгу в руках, открыла, и в глазах ее заплясали веселые искорки. Она повернула ко мне открытую страницу и ткнула пальцем в выходные данные. Под гордой фамилией автора «Чистобородов», на следующей строке значилось: «редактор – Синебородова». 
Вот, пожалуй, и все. 

Пламя Олимпии

Идея была Танечкина. Скучновата стала последнее время наша страница в газете, вот и решила моя премудрая начальница организовать журналистское расследование. Расследовать, естественно, предстояло мне. Приказ редактора – судьба для подчиненного, и потому я, смирив гордыню, пошел в милицию и признался в какой-то вымышленной мелкой краже. Взяли меня под белы руки, привели в суд и отдали присяжным для вынесения приговора. Я сидел на скамье подсудимых, ждал оправдания, набирался материала для будущей статьи, а будущее представлялось мне почему-то в виде небольшого синего квадрата. 
Присяжные посовещались и вынесли вердикт: 
– А достали вы все нас со своими кражами! Смертный приговор. 
Судья стукнул молотком по деревянной наковаленке, подозвал меня к себе, выписал постановление о смертной казни для поликлиники и отпустил из зала суда. 
В регистратуре меня записали на эту процедуру на ближайшее свободное время – через неделю – и сказали, что нужно принести оплаченную квитанцию о квартплате за последний месяц и справку из налоговой инспекции об отсутствии задолженности. 
Как назло, на три часа, почти одновременно со мной, у Леночки оказался номерок к окулисту. Она обещала вернуться, если не будет очереди, или постараться проскочить поскорее. Ну, а я шел по записи, поэтому попал в кабинет сразу. 
Медсестра – довольно упитанная женщина лет сорока – проверила справки, потом взяла со стола какую-то упряжь с проводами и тремя квадратными датчиками, начала приспосабливать мне на грудь. 
– Постойте! – внезапно спохватилась она. – А разрешение у вас есть?! 
Я достал из кармана постановление, протянул ей. Она внимательно прочитала. 
– Ну да, все правильно. А то вчера женщина проскочила. Сказала, что все есть, а я ей на слово и поверила. Так, представляете, самоубийцей оказалась! Никакого разрешения не имела! Теперь опять комиссия будет… – Она наклонилась и закрепила провода упряжи где-то внизу. 
– Вы не могли бы немного подождать, – попросил я. – Сейчас моя знакомая должна подойти, попрощаться. 
– Нет, никак, – покачала головой медсестра, – у нас через две минуты проветривание. 
Она наклонилась вниз, к выключателю… 
… и я проснулся. 
Ничего себе материальчик! 
Все приснившееся казалось настолько реальным и естественным, что ни о каком дальнейшем сне речи быть не могло – глаза закрыть страшно. А Леночка самым бесстыдным образом посапывала рядом, не проявляя ни малейшего сочувствия. Окулист ей, видите ли, дороже! 
Я прижался к ее спине, запустил руку под шелковую сорочку и начал ласково поглаживать бочок и горячий животик. Она, спросонок, тихо недовольно забурчала, но вскоре, не открывая глаз, улыбнулась и повернулась на спину. Я опустил руку ниже, а губами снял лямочку сорочки с плеча и стал тихонько касаться коричневых сосков. Вскоре Аленуша сдалась, плюнула на сон, тихонько захихикала и прижала меня к себе. 
Потом она побежала в ванную, а я встал, выглянул в окно – «мерс» на месте – и начал одеваться, мысленно прикидывая, где бы чего надыбать хоть на пару долларов. Самое простое – позвонить Сашке Иванову, механику на автобазе Телефонной Сети. Если где-нибудь происходит авария или кража проводов, то от него вызывают аварийную машину, а стало быть, он всегда в курсе. Надо сказать, на автобазе я паразитировал больше месяца – спасибо Сереге Близнякову, – с завидной регулярностью выдавая «информашки» типа: «Полдня жители проспекта Гагарина оставались без связи» или «Опять украдено два километра провода». 
Вообще, конечно, воруют нагло до безумия. Один раз аварийная бригада выехала на вызов, на Лиговский проспект. Проложила там кусок кабеля взамен пропавшего, монтер начал паять «пары», как вдруг увидел, что провод начал уползать! Оказалось, пока они тут кабель закладывали, через три колодца какие-то шаромыжники уже его вытаскивать начали! [29] Веселая заметка получилась. 
Начальству подобная оперативность поначалу нравилась, но вскоре обрыдла. Набила оскомину вездесущая ПТС через номер. Танечке выразили удивление, она дала мне втык, я потрусил писать заметку про несчастных учителей, благо Лена меня познакомила с одной многоопытной учительницей истории. Так вот, в первые же минуты я понял, что «обиженная» учителка получает за свои уроки вдвое больше меня! Можно подумать, мне меньше вкалывать приходится?! Не говоря уже о том, что мне за своей парой баксов в день приходится по всему городу землю носом рыть, а она в школу рядом с домом, на все готовенькое приходит – ученички, уложив руку на руку, за партами сидят, чистенькие, сытые и румяные, учебный план спущен чуть не во времена зарождения славянской письменности и расписан на двести лет вперед, методички выучены наизусть, успеваемость запланирована РОНО, учебники отредактированы моей красоткой и выпущены в неограниченном количестве – сиди, отчеты заполняй. В общем, я тоже обиделся, и писать про нее не стал. 
А вообще, тоскливая жизнь у нас в городе: пенсии платят, пособия платят, зарплату учителям – тоже платят. Ну, куда бедному журналисту податься? Прямо хоть опять по аптекам иди и про бесплатные лекарства спрашивай! Слава богу, хоть на них в городском бюджете никогда денег не хватает, а то хоть вообще с голодухи помирай. Вот только надоели мне эти лекарства, как Тане Часновой телефонные аварии. 
Вернулась Леночка, подкралась ко мне сзади и чмокнула в ухо. Потом обняла. 
– Ты меня до Манежа подбросишь? 
– Какой-такой Манеж? – изобразил я ревнивого супруга. – Ты разве на работу не идешь? 
– Иду, иду, кристалл моего сердца, – улыбнулась она. – Просто мне сегодня опять за лотком стоять. Там сегодня выставка детской игрушки. 
– Какая выставка? – от ее слов ощутимо пахнуло «фартингом». 
– Третья международная Шоу-Выставка «Игрушка-99», – отчеканила Леночка, – организованная фирмой «Эксполенд» при поддержке Санкт-Петербургской торгово-промышленной палаты. Разве я не говорила? 
– Минуточку, – потянулся я за своим блокнотом, – я записываю… Значит, «Эксполенд» при поддержке С-П-Т-П-П-П… 
– Одно «П» лишнее, – моментально уловила профессиональным редакторским чутьем прекраснейшая из женщин. 
– Неважно, – поморщился я, но ненужную букву зачеркнул. – Поехали. 
Проведя меня через служебный вход, Аленка убежала к своим стендам, а я отправился гулять по выставке. Вопреки названию, игрушек здесь было меньше всего. Имелись в наличии стеклянные витрины, за которыми скрывались народные и театральные костюмы; декоративные поделки из стекла и дерева. Кое-какие театры выставили на всеобщее обозрение декорации, отгороженные от любопытных ленточками, и подвесили на веревках кукольные игрушки, отчего их закутки стали удивительно напоминать памятники казненным декабристам. Стояло несколько книжных лотков – тут я с удивлением обнаружил, что какое-то издательство вовсю лепит иллюстрированные энциклопедии в серии «Очевидец», без зазрения совести сдирая их с компакт-дисков под тем же названием. Приторговывали здесь и образованием – представители нескольких гимназий вовсю вербовали будущих учеников, и искусством в виде эстампов, бижутерии и керамики, посреди которой ухитрился затесаться электрический фен. Тематике, на мой взгляд, соответствовали только два экспонента: некая стратегическая фирма, устроившая карточную игру вроде «Магии», и «Лего», организовавший конкурс лепки из своего конструктора; а что касается лучшего стенда, то он принадлежал «Детскому каналу». Этот стенд состоял из натянутой между колоннами веревочки, на которой висел тетрадный листок с лаконичной запиской: «Ищем таланты» – и телефон. 
Впрочем, детворе здесь было раздолье: для них организовали шумный концерт-конкурс, игру в лабиринт, викторину; для них работали самые настоящие гримеры, которые раскрашивали всех желающих хоть в фею, хоть в чертенка, хоть в золотую рыбку или кота в сапогах; для них в углу стояла в углу огромная пластмассовая спиральная горка, от которой постоянно доносились восторженные вопли… То есть, это я думал, что восторженные, а, как выяснилось, горка от активного использования зарядилась статическим электричеством, и каждого, кто с нее спрыгивал, било током с задницу. Малышня визжала, но все равно каталась. 
В общем, дело шло к тому, что долларов на шесть тут впечатлений хватит. Можно добавить немножко нюней насчет длинного хвоста посетителей перед входом, извернувшегося под иссушающим солнцем… Нет, очередь пусть лучше мерзнет – солнце солнцем, а дохлые апрельские сугробы еще вянут на каждом газоне. Потом добавлю про новые таланты, что будут открыты на конкурсе, про подростков, которые сами снимают о выставке телерепортаж… А может, и восемь баксов вытяну. Ну, а подрежут статью, так подрежут. Не в первый раз. Все равно себе на пирожок и «Мерсу» на пяток литров бензина заработаю. 
Леночке оказалось не до меня – она оживленно беседовала с каким-то солидным господином в сером костюме, демонстрируя ему трехкилограммовый справочник по английской словесности. Холодное оружие, а не литература. Пришлось издалека помахать ей рукой и отправиться на выход. Если повезет, материал успею состряпать до двух, в три сдам Танечке, и есть хороший шанс, что завтра он украсит третью страницу великолепного «Часа Пик» – лучшей газеты всех времен и народов, из тех, в которых я работал. 
А вот на улице меня ждало зрелище, способное испортить настроение любому честному, законопослушному автомобилисту: рядом с моим «Мерседесом» стоял, покачиваясь с носка на пятку и выжидательно поглядывая по сторонам, инспектор ГАИ… Простите, ГИБДД. 
Я попятился к перекрестку и поднял глаза на знаки. Висел только один: «Тупик». Стало быть, стоянка здесь не запрещена. Разметки на Конногвардейском бульваре тоже отродясь не водилось. Ну, а раз машина стоит, а не едет, то других запретов нарушить тоже, вроде бы, не способна. Я достал из кармана ключи, набрал полную грудь воздуха и отважно двинулся вперед. 
– Твоя телега? – хмуро спросил инспектор. 
– Моя! – не без вызова ответил я. 
– Тебя просили позвонить. 
– Куда? – опешил я от такого поворота. 
– Гражданину Якушину. 
Ах, вот оно в чем дело! Валерий Алексеевич вспомнил о моей скромной персоне! 
– Хорошо, позвоню, – кивнул я и собрался было открыть дверцу, но милиционер придержал меня за руку. 
– Просили позвонить немедленно. 
– Откуда? – развел я руками. – Тут даже автоматов поблизости нет. 
Инспектор некоторое время молчал, задумчиво оглядывая мою фигуру, однако сотовая трубка сквозь рубашку и легкие брюки нигде не просматривалась. Хотя бы потому, что ее у меня отродясь не было. 
– Ладно, подожди, – он вытащил из наплечного кармана рацию, что-то подкрутил и попросил: – Таня? Это седьмой. Ты меня с абонентом можешь соединить? 
Рация хрюкнула нечто непонятное, и инспектор протянул ее мне: 
– На. 
Я покрутил ее в руках, не очень понимая, как нужно пользоваться: два потенциометра, большая плоская кнопка сбоку и три лампочки – две зеленых и одна красная. Светились все. 
Тут рация еще раз хрюкнула, а потом чистым ясным голосом спросила: 
– Сергей, это ты? Подъезжай ко мне, – а дальше пошли короткие гудки. 
– Ну что, – поднял я глаза на милиционера. – К нему вы меня тоже сопровождать будете? 
– Сам доедешь, не маленький, – он отобрал рацию и решительно зашагал прочь. Похоже, честно выполненное поручение инспектору совсем не понравилось. 
Предстоящая встреча вызывала у меня двоякие чувства. Деловые контакты с Валерием Алексеевичем возникали у меня дважды и, по странному стечению обстоятельств, оба раза находились активные желающие лишить меня жизни, здоровья и свободы. С другой стороны – оба раза мне «на жизнь» доставались хорошие «чаевые», без которых я нынче не то что Елену Прекрасную салатиком из весенних овощей угостить – за водопроводную воду заплатить бы не смог. А тут еще бензин дорожает, масло в двигателе надо менять, у Леночки день рождения на носу… В общем, приглашение подействовало на меня, как взгляд удава на кролика – залезать в зубастую пасть ужас как не хочется, но долг велит. Аскетический кабинет Валерия Алексеевича за прошедшие месяцы ничуть не изменился. Разве только сам он немного осунулся, да секретарша исчезла – но она вполне могла и выйти на пару минут. 
– Садись, подожди минуточку, – он немного постучал клавишами на клавиатуре компьютера, потом погонял по коврику мышку, удовлетворенно кивнул и откинулся в кресле. – Извини, кофе предложить не могу, Виктория моя в декрет ушла. 
– Эта, которая косоглазенькая? – кивнул я на дверь. 
– Вот именно! – в сердцах фыркнул он. – Тридцать шесть лет, косоглазая, кривоногая, и все одно – в декрет! Мочи моей нет с этими секретаршами! В следующий раз только лесбиянку буду брать. И только после медицинского подтверждения. 
– Что они там подтвердить-то могут? – пожал я плечами. – В мозги со стетоскопом не залезешь. 
– Пусть подтвердят, что с мужиками не путалась, – Валерий Алексеевич открыл верхний ящик, достал лист плотной машинописной бумаги, несколько секунд вглядывался в него, потом протянул мне: – Она тебе не знакома? 
Не знаю, можно ли называть фотографией изображение, отпечатанное на цветном принтере, но качество его соответствовало высшим стандартам. На картинке улыбалась тонкими губами остроносая, кареглазая девчонка с длинными прямыми волосами, которые не помещались под розовую вязаную шапочку класса «петушок». В руках она держала огромного плюшевого мишку. На заднем фоне маячили кроны деревьев, две заводские трубы и далекий лыжник. Лицо казалось кого-то слабо напоминающим, и потому я несколько минут сосредоточенно копошился в памяти, но в конце концов сдался, отложил портрет и покачал головой. 
– Нет, никогда не видел. Это что, новая секретарша? 
– Это моя крестная дочь, – хмуро отрезал он, резко встал из-за стола и отошел к окну. 
– Извините, – попытался я сгладить неловкость. – Неудачная получилась шутка… 
– Ерунда, – вздохнул он, – к «розовым» я отношусь спокойно. Чай, не «петушиное» племя. Пусть бы баловалась, если охота. 
Валерий Алексеевич надолго замолчал. Через пару минут у меня появилось желание прервать тягостную паузу, но его удалось подавить в зародыше – хватит уже, одну глупость сморозил. 
– Ладно, – наконец оторвался он от созерцания детской площадки перед домом и, вернувшись за стол, кивнул на «картинку». – Возьми снимок себе. Понимаешь, два дня назад она исчезла. Сегодня уже третий пошел. 
– В милицию обращались? 
Глупый, вообще-то, вопрос: наши «органы» заявления о пропаже людей только после трех суток отсутствия принимают. 
– Естественно. И начальнику управления звонил, и пять тысяч долларов обещал тому, кто поможет. Бесполезно. Сам понимаешь, если по «горячим следам», в первый день не нашли – значит, «глухарь». 
– Да нет, потом тоже находят… 
– В десять раз реже, – закончил мою фразу Валерий Алексеевич. – Ищут они, конечно, ищут. Надеюсь, найдут. Наверное, ты уже понял, зачем я тебя пригласил? 
– Даже не представляю, чем можно помочь, – развел я руками. – Мне с профессиональными сыскарями не сравниться. 
– Ты, Сережа, в прошлый раз то же самое говорил. Однако нашел. 
– В прошлый раз менты и не пытались чего-то искать, а тут, наверное, всех стукачей на уши поставили. Куда мне против них соваться? 
    – Будем считать, что гимн своей скромности ты закончил, – подвел неожиданный итог Валерий Алексеевич и протянул мне еще один листок, на этот раз с распечаткой: 
«Чернякова Юлия Харитоновна, четырнадцати лет, рост метр восемьдесят, нормального телосложения. Была одета в черный спортивный костюм с эмблемой спортивного клуба „Кронверк“, зеленый пуховик и черную вязаную шапочку. Двадцать пятого марта ушла из гостиницы „Спортивная“ и не вернулась».  
– Приезжая? – поднял я глаза на хозяина кабинета. – Да нет, наша. Они в гостинице на сборах живут. Она у меня биатлонистка, первый взрослый разряд, вот-вот кандидатом в мастера спорта стать должна. 
– Понятно, – кивнул я и осторожно поинтересовался: – Скажите, Валерий Алексеевич, а сама она никуда не могла… 
– С ума сошел? У них же сборы! Она двадцатого апреля в Алте на соревнованиях выступать должна! Ей там призовое место пророчат… 
– В Ялте? – уточнил я. 
– В Алте, – сморщившись, поправил Валерий Алексеевич. – В Ялте уже сейчас бананы цветут. А Алта – это город в Норвегии. Широта Мурманска. 
– Не знал, – думаю, все города мира даже выпускник Генерального Штаба не упомнит. – А вообще, официальные координаты у нее есть? Родители там, родственники, друзья? 
– Они в районе Ржевки живут. Как «Ладожскую» проедешь, на втором перекрестке направо, потом… – Валерий Алексеевич запнулся. – Нет, проще адрес найти. 
Он подтянул к себе «мышку», несколько раз нажал на левую кнопку, кивнул, подтянул к себе листок с распечаткой, достал из кармана «Паркер», начал было записывать, но почти сразу остановился, удивленно разглядывая чистую бумагу. Потом негромко чертыхнулся и со словами: «Лесбиянку хочу», опять взялся за «мышку». Вскоре из-под стола послышалось характерное шуршание, Валерий Алексеевич наклонился в левую сторону и достал еще один лист с распечаткой в три строки. 
– На. Я Харику позвоню, предупрежу, что ты от меня. Ну что, попробуешь? 
– Не знаю, – пожал я плечами. – Попробовать можно, но на милицию, думаю, надежды больше. 
– Пусть они по своим каналам шарят, а ты по своим посмотри. И еще, – он достал портмоне, открыл, извлек пачку разномастных купюр – от десяти рублей до пятидесяти долларов. – Вот, возьми. На «лапу» там дать кому придется, или просто заинтересовать материально. В общем, будут затраты – я все компенсирую. Независимо от результата. Вроде, все. 
Он встал и протянул мне руку. Аудиенция закончена. Я тоже поднялся, пожал его ладонь, быстро сложил и сунул в нагрудный карман рубашки распечатки, сгреб в кулак купюры. 
– Сергей, – окликнул меня Валерий Алексеевич, когда я уже открывал дверь. – Ты знаешь, так довелось, что своих детей у меня нет… В общем, ты постарайся, хорошо? 
Выйдя на лестницу, я пересчитал деньги. Получилось чуть больше пятисот рублей и примерно столько же долларов. Зарплата больше, чем за полгода. 
    Выехав со двора, я некоторое время колебался – слишком уж въелась в кровь привычка в первую очередь думать о материале, стараться сдать его вовремя, успеть к верстке номера. Но, раз уж взял «гроши», надо отрабатывать. 
Гостиница «Спортивная» стояла, по городским меркам, в чистом поле – от Депутатской улицы и трамвайных путей ее отделяла широкая череда теннисных кортов, с двух других сторон омывала Нева (та, которая средняя), а с четвертой, узенькой, сторонки аж до самого Финского залива лежал пустынный газон. По нему, покрытому бодрым, еще белым снегом, тянулось превеликое множество лыжных следов. Думаю, на льду имелась еще не одна накатанная лыжня, но по нынешним солнечным денькам сковавший реку панцирь сильно напоминал подмокший картон, и выходить на него я бы не советовал никому. За водной преградой чернели высокие дебри ЦПКиО., Сейчас, правда, видок получался мрачный, но летом должно смотреться красиво. В общем, умеют спортсмены устраиваться – это вам не «Пулковская» гостиница, что фасадом выходит на перекресток трех шоссе, а задницей вязнет в зарослях «хрущевок». В фойе, не мудрствуя лукаво, я просто подошел к администратору и спросил, где можно найти спортсменов из «Кронверка». 
– Кронверк?.. – он задумчиво поправил узел туго затянутого темно-синего галстука и оглянулся в сторону приоткрытой дверцы служебного помещения: – Лена! А девицы из «Кронверка» уже вернулись? 
– А они сегодня никуда и не уезжали, – послышался звонкий девичий голос. – В баскетбольном зале, кажется, развлекаются. 
Спортзал гостинице явно не принадлежал – староват. Скорее всего, будущих чемпионов пускала к себе ближняя школа, что подтверждало стандартное общеобразовательное оборудование: шведская стенка во всю длину, низкие полированные скамейки, пачка матов в одном углу; «конь» и пара толстых канатов – в другом. По свободному от утвари пространству носились, тяжело топоча, довольно крупные тетки в коричневых футболках и трусах. На глазок – лет по двадцать. По сложению – далеко не гимнастки. Дородными я бы их не назвал, но попадись случайный прохожий между ними во время столкновения – перелом ребер обеспечен. А столкновений происходило масса. Девицы играли с баскетбольным мячом, как в регби – та, что урвала его себе, прижимала шарик к животу, наклоняла голову и неслась вперед, словно таран, не разбирая дороги. Все прочие бросались наперерез, и в лучшем случае пытались сделать подсечку или оттолкнуть в сторону, а в худшем – подпрыгивали и с разбегу падали на «счастливицу». Вот разгоряченная толпа спортсменок врезалась в шведскую стенку, раздался громкий хруст и… девицы понеслись дальше. Значит, хрустела лестница. 
Интересно, они играют каждый за себя, или команда на команду? 
    – Уа-у-у!!! – от общей массы отделилась красотка с длинными прямыми волосами, стянутыми в «конский хвост» и поскакала на одной ноге в мою сторону. 
– Помочь? 
– А, ерунда, – махнула она рукой и бухнулась на скамейку. – Наступила неудачно. Просто я эту ногу уже семь раз выворачивала. Иногда без «Новокаина» шагу бывает не сделать. А если еще и ступишь не так… Хоть волком вой… 
– А вы из «Кронверка»? 
– Да. А что? 
– Как же вы с такой ногой? 
– А «Новокаин» не анаболик, с ним выступать можно. 
– Надо ли так мучиться? 
– Что же мне теперь, из-за одного сустава спорт бросать? К тому же, ныть начинает обычно в межсезонье, зимой нормально. 
– Понятно, – кивнул я и, спохватившись, представился: – Меня Сергей зовут. А вас? 
– Алла. – Она оторвала руку от ступни и протянула мне, впервые повернув в мою сторону лицо. На кончике носа висела крупная капля пота. Девушка сдула ее и улыбнулась. Глаза голубые, брови густые, почти сросшиеся на переносице, на верхней губе пробивается несколько жестких черных волосинок. На скуле небольшая родинка. 
– Скажи, Алла, а что это за игра? – я кивнул на помчавшуюся в дальний угол толпу. 
Коричневая масса девичьих тел врезалась в разлапистого деревянного «коня» («конь» перевернулся), отхлынула назад. Мячик взмыл в воздух, упал на привинченное к щиту кольцо, сделал на нем пол-оборота и упал. Кто-то истошно завопил, и толпа хлынула в нашу сторону. По спине побежали крупные мурашки. 
– Баскетбол, – пожала она плечами. – А что? 
– А почему это, – я показал рукой, – мячом об пол не стучат. 
– Так ведь отнимут же сразу, – усмехнулась она. – У нас клювом не щелкай, девочки хваткие. 
– А парней в команде нет? 
– Есть, – хмыкнула Алла, – с кем же без них трахаться? 
– Ну… – запнулся я от такой безапелляционной прямолинейности. – В принципе, можно и познакомиться с кем-нибудь… 
– Ага. С тобой, например? – Девушка чуть отодвинулась и кинула на меня оценивающий взгляд. – В принципе, ничего. А на соревнования со мной полетишь? 
– В Алту? – попытался я попасть ей в тон. – Я бы с удовольствием, да загранпаспорта нет. 
– Ну, и какой же из тебя трахаль, если в самый нужный момент паспорта нема? – ехидно усмехнулась она, и я почувствовал, как мои уши почему-то полыхнули огнем. – Вот и приходится все больше своими мальчиками обходиться. 
– Где же ваши мальчики? 
– Так ведь им на лыжню не надо, – совсем развеселилась она. – Наши миляги все массажисты, они «пальчики» перед вечерними процедурами прогревают. Помочь не хочешь? 
– Специальность не моя, – попытался отшутиться я. 
– Так мы и самородков уважаем, – вконец блудливым тоном сообщила девушка. – И самоучек тоже… 
Спас меня от ее «спортивного» напора баскетбольный мяч, пушечным ядром просвистевший около уха. Алла мгновенно сорвалась с места, в прыжке догнала пупырчатый шарик, упала, сделала ловкий кувырок и помчалась к кольцу. Какая-то рыжая грудастая «лошадь» врезалась ей головой в бок. Алла рухнула, упустив мяч, но тут же вскочила, отпихнула соперницу плечом, сделала подсечку девице, набежавшей с другой стороны, подхватила упущенный «шарик» и помчалась дальше. Увы, добраться до кольца ей так и не удалось – послышался свисток, и непонятно откуда появившаяся невысокая, плотная, седая женщина в шерстяном тренировочном костюме скомандовала: 
– Хватит баловаться, девочки. Переодевайтесь, и на обед. 
Ничего себе, «баловство»! Чудо, что кости никому не переломали! 
– Эй, трахаль! – подпрыгнула Алла и помахала мне рукой. – Пойдем в душ, хоть спинку потрешь! 
– Кто там такой?! – моментально напряглась женщина. 
Не утерпев, я покрутил пальцем у виска – Алла только рассмеялась – и пошел знакомиться, мысленно прикидывая, чем можно оправдаться после такой «дружеской рекомендации». 
– Добрый день. Меня зовут Сергей Стайкин, я из газеты «Час Пик», – я развел руками. – Вот уж не знаю, чем вашу девушку так задело мое появление. 
– Не обращайте внимания. Меня бы больше обеспокоило, если б Гришукава представила вас как «приличного молодого человека». 
– Эй, я жду! – слова определенно относились ко мне. – Душ рядом, это тебе в Алту ехать! 
– Чур меня, – воздел я глаза к потолку, проклиная тот миг, когда заговорил с этой девицей. 
– Это она от избытка сил, – попыталась защитить женщина свою подопечную. – Вот увидите, из Алты «золото» привезет. 
– Постойте, – вскинул я руки. – Давайте по порядку. Вы тренер? 
– Капилина, Зинаида Петровна, – кивнула она, – заслуженный тренер РСФСР. 
– Скажите, Зинаида Петровна, что же за соревнования в этом маленьком норвежском городке, почему я первый раз о нем слышу. 
– Ну, это не Олимпийские игры, – вздохнула женщина. – Юношеская спартакиада народов севера. Международная, Норвегия участвует, Финляндия, Швеция, Дания. От нас еще Мурманск команду выставляет и Выборг. 
– Тоже женские команды? 
– Нет, смешанные. Это наша такая получилась. – И тут она спохватилась: – Послушайте, если вы ничего не знаете про соревнования, то почему к нам пришли? 
– Сенсации ищу, – развел я руками. – Такая моя журналистская работа. Хочу заранее все узнать о будущих чемпионках, чтобы не бегать, высунув язык, когда они на пьедестале стоять будут, а готовый материал иметь. Причем качественный, а не наспех слепленный. Говорят, у вас в клубе есть несколько перспективных спортсменок? 
– Разумеется! – на глазах расцвела собеседница. – Салохина Ира, например. Великолепный стайер, выдержанная, целеустремленная. Это только кажется, что она звезд с неба не хватает, это пока. Двенадцать лет всего девчонке, а первый разряд уже есть! А вот годика через два… 
– Двенадцать? – я мысленно перебрал теток, что недавно носились в зале. Маленьких девочек не видел ни одной. – А поговорить с ней можно? 
– Разве только вы в самом деле к ним в душ пойдете, – рассмеялась Зинаида Петровна. 
– А какой вообще возраст спортсменок вашего клуба? 
– Вот как раз от двенадцати и до семнадцати лет. Юношеский клуб. 
– Выглядят они куда солиднее. 
– Акселерация… – почему-то насторожилась она. 
– В ближней перспективе самой перспективной будет, наверное, Алла? – свернул я со скользкой темы. 
– Почему вы так решили? 
– Так вы же сами сказали, что она «золото» из Норвегии привезет! 
– Привезет, не отрицаю, – кивнула Зинаида Петровна. – Но… Как бы это сказать… Золото на районной спартакиаде – это ее потолок. А вот у Салохиной, которая сейчас сильно уступает, огромнейшая перспектива роста. Если вы сейчас предскажете ей олимпийское будущее, то через три года вас сочтут пророком. А Гришукава – это звезда на миг. 
– Хорошо, – зачесал я затылок, но тут спохватился и полез за блокнотом. Расследование расследованием, но услышанное здесь вполне сможет пойти в дело. Хотя последнее время я и носил с собой в кармане диктофон, но от привычного блокнота отказаться тоже не смог. Он позволял сохранить на будущее мысли, возникающие во время разговора, а также записывать вопросы, которые нужно задать собеседнику – не перебивать же его каждый раз, когда нужно что-то уточнить?! – Значит, нынешние чемпионы это «отработанный» материал? 
– Ну, зачем так грубо? – поморщилась она. – Это настоящие чемпионы, самые сильные люди нашей планеты, самые быстрые, самые ловкие. Просто рекорды имеют привычку покоряться новым чемпионам, и планка поднимается чуть выше, стрелка секундомера останавливается чуть раньше, новые победители поднимаются на пьедестал, а в это время в небольших, малоизвестных клубах, вроде нашего, подрастает новая смена. «Выше, дальше, быстрее». Таков закон большого спорта. 
– Спорить не буду, – согласился я с ее горячим монологом. – Но только, если я буду ждать со своими материалами по два года, то просто протяну ноги от голода. Почему бы нам не рассказать о более близких претендентах на медали? 
– Вы же сами хотели знать про будущих чемпионов! – внезапно обиделась женщина. 
– Поймите простую вещь, – устало вздохнул я. – Если принести в газету материал о никому неизвестном юниоре, то его никто даже не откроет. Хотите увидеть статью про Салохину – начинать надо не с нее, а с нынешней чемпионки, и уже потом, почти мимоходом, представить чемпионку будущего, самую перспективную девушку из подрастающего поколения. Кто еще из вашей команды имеет шанс на медали? 
– Галя Макагон находится в хорошей форме, – начала перечислять Зинаида Петровна. – Алексеева Ира тоже. Потом, одной из перспективнейших биатлонисток можно назвать Свету Белкину. Физическая подготовка у нее просто великолепная, но вот нервы подводят. На тренировках бывает ни единого промаха за день, а на соревнованиях постоянно «хватает» штрафные минуты. Хоть валерианой ее пои, в самом деле. 
– А еще? 
– Лариса Семенова, тоже перспективная девочка. 
– Медаль получит? 
– Пожалуй, в этом году вряд ли… 
– А у кого еще есть шанс? 
– Есть у нас такая Чернякова Юля. Вот уж у кого твердая рука, так это у нее. 
«Ну, наконец-то!» – едва не воскликнул я, и поставил в блокноте жирную цифру 1. 
– А эта, Чернякова, она местная или приезжая? 
– Ленинградка, конечно же, родители у нее где-то за «Ладожской» живут. 
– А вы можете сказать, Зинаида Петровна, где большая часть ее жизни проходила – здесь, в клубе, или дома. 
– По разному. Бывает время межсезонья, когда девочки много времени дома проводят, но перед соревнованиями, на сборах – только здесь. Никаких домов, никаких дружков и подружек. Только работа, от зари и до зари, до седьмого пота. Диета, режим. 
– А не может от этого жесткого режима в девочке проснуться желание сбежать? Отдохнуть немного, расслабиться? 
– Знаете, Сергей, – покачала головой женщина. – Спортсменки, у которых может появиться желание «расслабиться» и «отдохнуть от режима», просто не дорастают до уровня нашего клуба. 
– Вы в них так уверены? 
– Да. – Она задумчиво потерла нос и добавила: – Вот вы представьте себе человека, который ради своих целей на протяжении долгих лет отказывает себе во всем, тренируется по десять-двенадцать часов в день, получает травмы, преодолевает боль, жертвует здоровьем и начинает, наконец, постепенно приближаться к заветным рубежам. Как, по-вашему, пожертвует он пройденным путем ради минутной прихоти? 
– Чувство. Любовь. В подростковом возрасте она переживается намного острее. 
– Мы все здесь живем, как одна большая семья. В ее возрасте такие чувства трудно скрыть от окружающих. С кем-нибудь бы, да поделилась. Поменялось бы поведение, изменились бы результаты. Нет, исключено. Кстати, Сергей. У нас сейчас время обеда. Может, покушаете с нами, благо одной спортсменки не хватает, а потом продолжим наш разговор? 
– С удовольствием, – от слова «обед» остро засосало под ложечкой, и сразу вспомнилось, что завтрака, как всегда, у меня сегодня не было. 
Трудно передать всю полноту счастья, когда я понял, что оказался от «бесперспективной» Аллы за два стола и, к тому же, сидели мы спиной друг к другу. 
А кормили спортсменов не то чтобы ах: на второе перед каждым стояла тарелочка с котлеткой и тремя небольшими картошинками, а суп все желающие могли наливать сами, сколько хочется, из большой супницы. Девицы за моим столом аппетита не проявляли, тоскливо ковыряя вилками котлеты, а я, как человек, не избалованный халявой, недолго думая налил глубокую тарелку до краев и приступил к трапезе. Суп показался жиденьким, но приятным на вкус, и я с удовольствием умял две тарелки, а потом перешел к картошке. Когда котлета уже заканчивалась, появился предупредительный официант, забрал использованные тарелки и принес тефтели. Спортсменки задвигали челюстями бодрее, да и я начал испытывать ощущение приятной тяжести в желудке. А опрятный официант быстро и ловко расставил перед нами тарелки с огромными, хорошо прожаренными бифштексами, щедро засыпанными зеленым мозговым горошком. Сытость сытостью, но не мог же я отказаться от такого роскошного блюда?! Тем временем появились тарелки с чищеным арахисом. Девчонки его не столько ели, сколько распихивали по карманам, и я последовал их примеру. Потом, на закуску, принесли тарелки с салатом из свежих огурцов и помидоров с капустой. Март месяц на улице! Разве от такого откажешься? Брюхо гудело, как туго натянутый барабан, молния на брюках расползлась, рубашка начала трещать по швам. А по-доброму улыбающийся официант с неторопливостью палача расставлял тарелки с фруктовыми салатами из груш, яблок и апельсинов. Такое мне довелось пробовать впервые в жизни, и я не устоял. А потом опять явился злой дух кулинарии и приволок поднос с ломтиками дыни и арбуза! Чтобы поместить это в себя, мне пришлось вытянуться на стуле и высоко поднять подбородок. Обед держался на уровне горла и от неловкого толчка мог запросто выплеснуться наружу. А палач от ресторана гостиницы «Спортивная» приволок нарезанные красивыми кружочками ананасы! 
Клянусь – теперь по гроб жизни вид официанта будет вызывать у меня желудочные колики! 
После ананасов был сок. Яблочно-черничный и апельсиновый. Это сладкое слово «халява»… 
Говорят, детеныши ежиков никогда не испытывают чувство сытости. Если дать им вволю жратвы, они укушиваются так, что надуваются не хуже воздушного мячика, и только лапки в стороны торчат. В тот злосчастный день я сам превратился в такого ежика. Когда появились два мента и сказали: «Пойдем с нами», я был беспомощнее плюшевого мишки. 
– Тебе что, плохо? – заподозрил странное один из ментов. 
– Мне хорошо, – пробулькал я сквозь сок и бессильно отдался в руки правосудия. 
– Ну, рассказывай. 
Парень лет семнадцати сел за стол, достал из кармана шариковую ручку и снял с нее колпачок. Второй милиционер, лет тридцати пяти, с погонами младшего лейтенанта, уселся на подоконник. 
– Что рассказывать? 
Брюшко, набитое, как погреб в урожайный год, тянуло к полу, кровь утекла от мозгов в бескрайние просторы желудка, башка не соображала, натянутая кожа живота болела. Мне хотелось лечь и тихо умереть, а оперуполномоченный в кожаной куртке требовательно смотрел мне в глаза и ждал ответа: 
– Так чем это тебя так заинтересовала гражданка Чернякова? 
– Я хотел ее найти. 
– Зачем? 
– Валерий Алексеевич просил помочь. Знаете, я думаю, такого? 
Менты быстро переглянулись. 
– А с чего бы это он стал к тебе обращаться? – вкрадчиво спросил лейтенант. – Ты что, экстрасенс, или пророк? 
– Ребята, – взмолился я. – Мне очень плохо! Позвоните Валерию Алексеевичу, убедитесь, что я говорю правду, и давайте расстанемся без лишних мук. 
Они опять переглянулись, лейтенант встал. 
– Ладно, подожди там, в коридорчике. 
Я вышел из кабинета, добрел до окна с высоким подоконником, сел на него и свесил ноги. Животику стало полегче. В дежурке несколько милиционеров спорили о том, где следует покупать сотовые телефоны. Один считал, что в Финляндии, а другой утверждал, что покупать «трубу» нужно здесь, а вот вставать на обслуживание – в стране Суоми, потому как здесь дешевле «железо», а там – абонентская плата. Причем сеть, по его словам, и там, и здесь – одна и та же. Понимал я смысл разговора туго, поскольку подобные системы связи для меня, мягко выражаясь, дороговаты. Время от времени прибегал еще один паренек, в клетчатой рубашке, и спрашивал, когда будут «вооружаться». Внимания на него никто не обращал. 
Наконец отворилась дверь в кабинет и появился лейтенант. Подошел ко мне. 
– Ладно, иди, – и протянул руку. 
– Сами-то, ничего не нашли? – спросил я, ответив на рукопожатие. 
– Ищем. 
– А если подробнее? 
– Разрабатываем несколько версий, – хитроумно «уточнил» он. – Есть предварительные результаты. 
В общем, ни хрена они не знали. 
– Скажи хоть, – попросил я, – вы вдвоем отдуваетесь, или еще кто помогает? 
– Люди были нужны сначала, когда требовалось как можно быстрее отработать максимальное количество направлений, – как по-писанному изложил он. – Сейчас главное уже не количество, а качество. Зацепку нужно найти. А попался ты. 
– Извини, я не специально. 
– Ладно, – он захлопал себя по карманам. – Я тебе телефон свой оставлю. Если что-нибудь обнаружишь, звони. 
– Кстати, – вспомнил я. – А как мне в гостиницу вернуться? 
– Тут трамвай ходит. 
– Так у меня все деньги и документы там остались. Поймают без билета – опять сюда и вернут. 
– Ладно, сейчас, – сжалился он и шагнул в дежурку. – Стас, подкинь человека к «Спортивной». 
– Михеич, ты же знаешь, нам третий день бензина не дают! 
– Не ломайся, я тебя не бомжа в распределитель отвезти прошу. Подбрось на своей. 
В качестве «своей» у сержанта милиции был «Фольксваген-Гольф». 
– Какого года машина? 
– Девяносто второго, – похвастался парень. 
«Значит, тысяч пять долларов», – прикинул я. 
– А зарплату не задерживают? 
– Месяц на месяц не приходится. 
– Понятно, – кивнул я и закрыл глаза. Желудок наконец-то начал успокаиваться. 
Номер Зинаиды Петровны администратор назвал без проблем, и я поднялся к ней прямо в номер. Она лежала на постели и смотрела новости по первому каналу. 
– Вот, значит, зачем вы меня обедом угостить решили, – укоризненно покачал я головой. – Меня за стол, а сами в милицию звонить? 
– Отпустили? – села она на постели. 
– Да вот, представляете, – развел я руками. – Честным человеком оказался. 
– Ну, вы понимаете, – смутилась Зинаида Петровна. – Исчезла девушка, а тут приходит незнакомый человек и начинает задавать о ней вопросы… 
– Понимаю. Тут где-то мой блокнот оставался? 
– Да, он у меня, в тумбочке, – засуетилась женщина. – Вот. Вы меня извините… 
– Ничего. – Я взял блокнот и вытащил ручку из его кармашка. – Скажите, а что, и вправду так заметно, когда у девушки кавалер появляется? 
– Первое, что она при этом делает, – улыбнулась тренер, – это приводит ухажера на ближайшие соревнования. 
– А какое вообще от Юли впечатление? 
– Приятное. Уравновешенная, трудолюбивая, волевая. Азарта, правда, в ней не ощущается, стремления к борьбе, к победе. Но вот когда на огневой рубеж выходит… Прямо как ненависть какая-то рождается. Подходить близко страшно – вдруг вместо мишени в тебя выстрелит. Взгляд горит, губу до крови прикусывает. Скорости ей добавить – и будет мастер спорта. 
– А ей не может показаться… – я запнулся, пытаясь точнее сформулировать свою мысль. – Ну, что она тоже достигла своего предела? Ну, как Алла? 
– Да нет, – отмахнулась тренер, – это из разных опер. Понимаете, на крупных соревнованиях у спортсменок теперь проверяют уровень мужских гормонов. Они имеются у всех женщин – в разных количествах, но у всех. Если этот уровень выше определенного предела, то спортсменка как бы считается мужчиной и к выступлению не допускается. У Гришукавы этот уровень на верхней допустимой риске. Фактически, она не может вести научно разработанной интенсивной тренировки. Гормональный уровень подскочит, и ни на каких престижных соревнованиях ее на старт не выпустят. Вот так. У Юли же еще имеется огромный запас для стимулирования успеха. Думаю, максимум лет через пять она всерьез сможет побороться за место на олимпийском пьедестале. 
Интересно, что это за «научно разработанная» методика, при которой гормональный уровень подскакивает? Если от физической нагрузки женщина мужиком стать сможет, то на кой ляд они тогда шейпингом занимаются? 
– Думаете, она с собой покончила? – по-своему истолковала мое молчание Зинаида Петровна. – Исключено. Перспективы у нее самые что ни на есть блестящие! 
– Вряд ли, – согласился я. – Не могла же она после смерти свое тело спрятать? Нет у самоубийц таких привычек. 
– Никак не могла, – поддакнула тренер. – Мы за психическим состоянием девочек следим строго. Юленька любила жизнь как никто, можете мне поверить. Когда возникали разные странные разговоры, она всегда обещала, что доживет до девяноста восьми лет. Зарок такой себе дала – жить долго и счастливо. 
Собственно, вопросы свои я задавал из чистого любопытства. Мне уже стала понятна первая ошибка в поисках – я пошел по самому простому пути. Знакомства в команде, любовная история, неудержимый порыв первого чувства. Версия, которая напрашивается сама собой, лежит на поверхности. Дело в том, что подобные «варианты» милиция умеет «отрабатывать» куда лучше любого журналиста. Имеет огро-омную практику. Если уж мне и удастся найти пропащую душу, то только там, где никто другой искать просто не станет. 
– Скажите, а во сколько она ушла в тот день? 
– Сразу после тира. Сказала, домой нужно съездить. Часов в одиннадцать, наверное. Я специально не смотрела. 
Больше никаких вопросов мне в голову не приходило. 
– Что ж, спасибо, – кивнул я тренеру и спрятал блокнот. 
С Аллой я столкнулся в дверях, уже выходя на улицу. 
– Тебя что, уже выпустили? – радостно возмутилась она. – Разве ты не маньяк, преследующий малолетних спортсменок? 
– Он самый, – кивнул я. – Просто меня предупредили, что ты уже совершеннолетняя, и не по моему профилю. 
– Сволочи! – на этот раз она, кажется, возмутилась искренне. – Разве можно выдавать возраст женщины?! 
– Мир жесток, – кивнул я и пошел к машине. Вынул брелок, отключил сигнализацию. 
– Это твоя?! – с неподдельным изумлением прозвучало за спиной. – Стой немедленно! Я согласна на все! 
– На что? – не сразу сообразил я. 
– На все! Ты можешь не приезжать в Норвегию и не тереть мне спину в душе. Я все равно твоя навек, я поняла это с первого взгляда, я погибла в муках страсти! 
– Если бы ты была моя, – повернулся я к ней. – То в первую очередь я запретил бы тебе выступать на гонках с такой ногой. 
– С ума сбрендил?! – взвилась Алла. – Мне же «золото» светит! 
– Вот видишь, не успела отдаться, а уже устраиваешь бунт. 
– Нас, между прочим, по «Евроспорту» показывать будут! У тебя «тарелка» есть? 
– У меня даже телевизора нет. 
– Врешь?! 
– Слушай, Алла, – улыбнулся я ее изумлению. – Ответь на один вопрос. А что ты будешь делать потом? Когда закончатся все эти лыжи, гонки, медали. 
Она немного подумала, пожала плечами: 
– А потом я стану нежной и любящей женой. Верной и преданной. Тебе нужна нежная и преданная жена? 
– Знаешь, Алла, я живу в девятиметровой комнате в коммунальной квартире, а из имущества имею только компьютер и вот этот «Мерседес». Ты захочешь выйти замуж за такого человека? 
– Надо подумать, – почесала она в затылке. – Давай так, ты меня встреть после спартакиады, а я тебе отвечу. Заметано? 
– Договорились. 
Я помахал ей рукой и сел в машину. 
Заметку про игрушки я все-таки написал. Завтра отдам, все одно выставка еще три дня работать будет. Потом немножко поиграл в «Империю», потом поставил антологию «Машины времени» и под музыкальную философию Макаревича занялся своим любимым делом: вытянулся в кресле, закрыл глаза и принялся грызть колпачок шариковой ручки – их у меня много, специально собираю. А думал я о том, куда могла бесследно испариться девица четырнадцати лет в городе Питере среди бела дня. 
Самое неприятное – это если покончила с собой. Но это маловероятно: утопиться покамест трудно, лед еще не сошел, а до проделанных буксирами каналов незаметно не доберешься, Нева – это вам не протоки вроде Крестовки или Карповки. Еще люди травятся, вешаются или выпрыгивают с верхних этажей, однако после таких шагов обычно остаются тела. Нет, самоубийство маловероятно. 
Еще молоденьких девчонок нередко «подвозят», и подвозят с самыми печальными последствиями. Но днем, в центре города… Наверняка хоть кто-то, хоть что-то, но видел. Если милиция отработала на совесть – свидетелей уже нашли, машину вычислили, хозяев арестовали, Юлю вернули счастливым родителям, а ловкие опера делят честно заработанные пять тысяч долларов… Но – увы. В таком случае им совсем ни к чему хватать приблудного журналиста, задавшего о пропавшей пару нейтральных вопросов. Раз хватают – значит не нашли. Опять же, мысли о том, что хорошо было бы «снять» девочку «на вечер», появляются ближе к концу дня, а не с утра пораньше. Нет, не похоже. 
Есть еще вариант. Называется: «девушка, хотите сниматься в кино?». Возможны варианты с позированием у художника, агентствами фотомоделей или манекенщиц. Захочет ли будущая олимпийская чемпионка стать фотомоделью? Понятия не имею. Но если девочка уехала с кем-то добровольно, то внимания случайных прохожих это не привлечет. И вообще – а не могла ли она смыться куда подальше сама? Может, «достали» ее все эти сборы, тренировки и соревнования хуже горькой редьки?! Но, опять же – куда? К родителям на дачу? К Валерию Алексеевичу в офис? Опять же, уже бы нашлась. 
Хлопнула входная дверь, застучали каблучки. Леночка вошла в комнату, чмокнула меня в щеку и упала на диван: 
– Ой, наконец-то. Выключи музыку, пожалуйста, а то голова гудит. Весь день шум-гам. Дети визжат, музыка орет, объявления каждую минуту, да еще гроза эта! 
– Какая гроза? – изумился я. – Март на дворе! 
– Разве не было? – вскинула она тонкие черные брови. – А что тогда так грохотало? 
– Вот уж не знаю, – я «придушил» Макаревича и перебрался к ней на диван. – А вот скажи мне, Аленушка, а куда бы ты скрылась, если бы хотела убежать от всех-всех, чтобы не нашла ни милиция, ни родители, ни я, грешный, никто? 
– Сбежать? – она мечтательно улыбнулась. – Есть у меня хорошая знакомая, на книжной ярмарке разговорились. Уехала бы к ней на дачу, и кукиш вы бы все меня поймали! 
– Милиция найдет. 
– Откуда? Да ни в жизнь! 
Весьма распространенное заблуждение. Вот уж чего наши «органы» умеют делать, так это отрабатывать «связи». Печаталась, помнится, в нашей газете заметка о преступлении, которое раскрыли благодаря тому, что потерпевший вспомнил, как по пьянке разболтал о деньгах какому-то алкашу, который был в корешах с человеком, знакомым с гражданином, подозреваемым в принадлежности к преступной группировке из другого города. Вот и представьте себе, каково отследить все эти «который, которому, с которым». Или вспомните историю с дезертирами. Звала их прокуратура на явку с повинной, звала, обещала амнистию, обещала, а потом терпение лопнуло, и взяли они в «седьмом» парке автобусы, да и проехалась по адресам и дачам – и «настригла» современных партизан, как опят с гнилого пенька. Оставшихся на свободе спешу утешить: неохвачены вы вовсе не потому, что прятаться умеете, а потому, что в тюрьмах у нас свободных мест нету. Напряжонка в стране с жильем для преступного элемента. 
За два дня при искреннем желании милиция обнюхает все щелки во всех углах и у друзей, и у друзей друзей, и у знакомых друзей, и у знакомых знакомых. Нет, дилетанту в нашей стране не спрятаться. Разве только Юленька встретилась взглядом в трамвае с прекрасным молодым человеком, и вспыхнуло великое неодолимое чувство, и пошла она следом за ним прямо в чем была, не прихватив ни пары носков, ни запасных трусиков… Интересно, а что у нее было с собой, когда она выходила из гостиницы? Вряд ли тренер-ше известно, сколько у каждой из вверенных ее вниманию спортсменок комплектов нижнего белья и зубных щеток. Да, пожалуй, и родители, отдавшие доченьку на месяц в чужие руки, на этот вопрос внятно не ответят. 
Нет, не стыкуется. Планировать побег с любовником, и не проболтаться о его существовании никому? Ничуть не изменить результаты тренировок, не «попасться» психологу? Ерунда. Или «великое трамвайное чувство», или… 
– Так как, Леночка, если что, искать тебя по дачам, или есть еще какие-нибудь идеи? 
– Только одна: хочу горячего кофе. 
– Ладно, сейчас поставлю. 
Помешивая черный, ароматный напиток, я еще раз проверил логическую цепочку своих рассуждений. Получается так, что, раз милиция пропащую не нашла, Юля попала в объятия «великого трамвайного чувства». Романтично. Но про такие случаи даже привыкшие к самым невероятным случайностям журналисты до сих пор не слыхивали. Тогда где она? Куда скрылась? 
Я отставил кофе, достал выданные Валерием Алексеевичем распечатки и притянул к себе телефон. 
Попал сразу. Сперва были длинные гудки, потом мужской голос хмуро представился: 
– Черняков. 
– Добрый вечер, Харитон Ефимович. Это вас Сергей Стайкин беспокоит. 
– Да-да, здравствуйте. Меня Валера про вас предупреждал. Вам удалось что-нибудь узнать? 
– К сожалению, за шесть часов трудно определиться в таком вопросе. Мы не могли бы встретиться, поговорить? 
– Разумеется. Где вам удобно, когда? 
– Я бы предпочел приехать к вам домой. Посмотреть, где она жила, к чему привыкла… 
– Да-да, я понимаю. Может быть, прямо с утра? 
– Тебе завтра к десяти? – спросил я Лену, прикрыв микрофон ладонью. Она кивнула. – Давайте в половину одиннадцатого? 
– Договорились. 
– Тогда до завтра? 
– Да, до свидания. 
Харитон Ефимович показался человеком не слабым. В свободном спортивном костюме он мог сойти за безобидного толстяка, хотя для заплывшего жиром домоседа двигался слишком легко и стремительно. Чуть ниже меня ростом, с короткими кудрявыми волосами. Из-под левого рукава выглядывает окончание какой-то наколки. – Супруги нет, – извинился он, – могу предложить только кофе с пряниками. 
Я кивнул, оглядывая широкую прихожую. Устроились Черняковы неплохо: потолки куда ближе к трем метрам, нежели мои к двум, коридор размером с мою кухню, кухня – с комнату. Правда, стены покрыты жидкими обоями – на мой взгляд, они выглядят слишком канцелярски, не для жилья. Дверь в ближнюю комнату украшает витраж с изображением крылатой феи. 
– Это ее? – оглянулся я на хозяина. 
– Да. 
Внутри – тахта, над которой висит коричневый ковер во всю стену, напротив шкаф и письменный стол. Над столом, под часами, прикреплена винтовка с оптическим прицелом. 
– Пневматическая, – пояснил Харитон Ефимович. – Подарил дочке, когда она в спортшколу поступила. 
– Это когда было? 
– В семь лет. 
Ничего себе! Я в семь лет ни о чем подобном и мечтать не мог. Хотя, с другой стороны – девочке, винтовку в подарок? 
    – А вы знаете, что биатлон – это наше, российское изобретение? – спросил Черняков. – Раньше, когда у нас на севере организовывали лыжные гонки, места там были дикие, вот спортсмены оружие с собой и брали. А раз винтовка с собой, то нередко к финишу не пустые приходили, а с добычей. Так что победителя определяли не только по тому, как быстро пробежал, но и по добыче, насколько богатая. Вообще, биатлон – самый совершенный вид спорта. Он соединяет в себе оба достижения, позволивших человеку стать царем природы – победу над пространством и победу над врагом. Представьте, как это здорово: мчаться по рыхлому снегу, в котором вязнет все живое. А ты мчишься, со скоростью птицы, вдыхаешь морозный воздух, и все, чем природа хотела тебя запугать, тебя только радует. За спиной – винтовка, и ты в любой момент можешь взять ее в руки, ощутить тяжесть оружия, вступить в схватку хоть с оленем, хоть с медведем. Вот он, портрет настоящего человека, покорителя природы. Не занюханный интеллигентик за компьютером, а лыжник с винтовкой за плечами. 
– Вы тоже занимались биатлоном? – вырвался невольный вопрос. 
– Да нет, не довелось, – вздохнул хозяин. – Зато у дочки настоящий талант! Грамот – половина шкафа. Вот, смотрите… 
– Скажите, а когда она уходила из дома в последний раз, она ничего необычного не взяла? 
– Чего, например? 
– Ну, сменное белье, носки, колготки… 
– Тут, как раз, ничего необычного, Сергей, – покачал головой Харитон Ефимович. – Она ведь на сборах, время расписано по минутам, домой удавалось вырваться на считанные часы раз в две-три недели. Естественно, она брала что-то из одежды, что-то приносила. Чего-то хотелось покрасивее, что-то надоедало. Форменное, командное ей не нравится. Женщина, что возьмешь? 
– Может, денег просила? 
– Да, дал я ей недавно восемьсот рублей. Думаете, финансовые проблемы возникли? Ерунда! Понимаете, Сергей, я обещал после соревнований съездить с ней отдохнуть в любое место по ее желанию. Она сама ездила в агентство на Желябова, сама выбирала путевки. В Андалузию, кажется. Так вот, стоят они по девятьсот пятьдесят долларов. На троих – две тысячи восемьсот пятьдесят. Если б она сказала, что хочет выкупить их сама, я бы ничего не заподозрил. Почти три тысячи долларов! А вы беспокоитесь из-за каких-то восьмиста рублей. 
– Но ведь зачем-то они ей понадобились? Живет она там, насколько я понимаю, на всем готовом? 
– Странный вы человек, Сергей, – пожал он плечами, – не буду же я допрашивать родную дочь, зачем ей нужны деньги? Раз просит, значит нужно. Кстати, может быть, у вас тоже возникли расходы? – спохватился Харитон Ефимович. – Вы просто скажите, сколько нужно? 
– А молодой человек у нее был? 
– Да откуда! Я же говорю – время у Юли по минутам расписано, не до глупостей ей, она самый перспективный спортсмен нашей страны, она через месяц свою первую международную медаль получит! 
– Понимаете, Харитон Ефимович, из того, что я знаю, складывается такое ощущение, что уехала она куда-то сама, без принуждения. Никто ее силком не тащил, не похищал. 
– Жива? – прорвалось в голосе хозяина внезапное облегчение. 
– Скорее всего – да. Просто захотела куда-то прокатиться. – Я был практически уверен в своей правоте. – И деньги понадобились именно для этого. Вопрос, куда? 
– Всех знакомых мы уже на ноги подняли, – задумчиво произнес Харитон Ефимович. – И милиция тоже искала. А уехать в незнакомое место… Четырнадцать лет, паспорта нет, специальности нет. Всю жизнь всегда на всем готовом. Накануне соревнований. Не сочтите за отцовское хвастовство, но она у меня умная девочка. Очень умная и толковая. Скажем так, выше среднего. Не могла она совершить такую глупость, никак не могла. 
– Охотно верю, Харитон Ефимович, – улыбнулся я. – Будь она дурой, ее давно бы нашли. 
Куда в наше время может спрятаться человек? Никогда не задумывался над этим вопросом. Уехать подальше – так теперь даже на поезд без паспорта билета не продадут. Поселиться в гостинице? В четырнадцать лет? Нет, в таком возрасте все легальные пути проживания отпадают. Податься в бомжи? Так у них такой образ жизни, на который могут толкнуть только очень серьезные обстоятельства, к тому же, они весьма недолюбливают чужаков и качественно контролируются милицией. Про «пересидеть у подружки» поминалось уже не раз. Ай да Юленька, ай да «выше среднего». Где же ты, девочка? Не могла же будущая олимпийская чемпионка податься в «плечевые» или уйти жить в леса?! Целеустремленная, волевая, умная. Нет, на нее это не похоже. Или все-таки попала в беду? 
По дороге я заскочил в редакцию отдать статью. Здесь царила атмосфера трудолюбия: Таня, Женя, Наташа и Лена сидели на рабочих местах и сосредоточенно строчили ручками по бумаге. Внимание на меня обратила только Наташа Сабельская – подняла взгляд, приветливо улыбнулась и негромко произнесла: – Хоть кто-то разбавит наш женский монастырь. 
– Ты сегодня особенно прекрасна! – в тон ей ответил я, и тут меня словно кипятком обдало: – Что ты сказала?! 
– Хоть кто-то разбавит наш женский монастырь… А что? 
– Наташенька, ты – гений!!! 
    – Давно пора заметить, – согласилась Наташа и вернулась к работе. 
Между прочим, сам мог бы догадаться. Дело в том, что меня и самого угораздило провести несколько лет в ашраме [30] Ошо шри Раджниша. А попал туда самым простым образом – хотел навестить давнишнюю знакомую, зашел, согласно словесному описанию в крайний дом по улице Крупской и… Остался там. Надо сказать, не я один такой. И пожилые люди, заглянув на секунду, оставались на годы, и обычные. Мамочка одна осталась, опять же после короткого посещения, бросив мужа и четырехлетнюю дочь. Ну, а уж про подростков я и не говорю – косяком шли. Не все застревали так уж глухо, как я или как уже упомянутая мамаша, за которой через четыре дня примчался муж, но вырвать ее уже не смог. Некоторые «обращенные» становились постоянными посетителями, некоторые превращались в религиозных бродяг, путешествующих по свету с именем Ошо в душе, неся свет истины нуждающимся и набираясь духовной силы у более опытных учителей – но факт остается фактом. Приди к нам в ашрам некая Юля и останься – никто ни слова бы не сказал, ни о чем не спросил и никуда бы не выгнал. Раз пришла – значит наша. 
Если кто-то думает, что такой ошеломляющий эффект на всех посетителей производили некие наркотики, гипноз или еще нечто экстравагантное, то он глубоко ошибается. Просто в нашем ашраме царила атмосфера счастья и любви. Не той порнухи, которую жулики от восточной философии выдают за тантра-йогу, а самой настоящей любви. В наших людях, привыкших к миру крысятничества, сам факт существования островка взаимной доброжелательности переворачивает сознание куда сильнее, чем, скажем, появление живых инопланетян. Осознание своей причастности к религии буддизма приходит позднее. А первое – это любовь. 
Наверное, именно поэтому я до сих пор и не женат. Просто знаю, каково оно – пребывать в атмосфере искреннего взаимного влечения. И когда очередная пассия, открывая дверь, вместо: «Как я рада тебя видеть!» говорит «Ты почему так долго?», то сразу чувствую, что здесь ждут не именно меня, единственного и неповторимого, а некоего самца, чье присутствие рядом с женщиной предусмотрено обычаями социума. 
Что же касается подростков, то услышав не привычное: «Делай уроки», «Причешись», «Почисти ботинки», «Вынеси мусор», «Подумай, кем ты станешь», «Выбирай профессию», «Готовься поступать», – а «Как хорошо, что ты с нами!», они соловеют, почище чем от водки. 
А еще в ашраме проводятся медитации, и если такие, как джибриш или кундалини просто улучшают самочувствие и настроение, то сеанс ребеффинга может запросто вывернуть сознание наизнанку. Вам не доводилось вспоминать миг своего рождения или последние дни предыдущей реинкарнации? Незабываемое ощущение. В отличие от классических христианских монастырей, двери ашрама открыты для всех, кто стремится развить свою духовность или способен помочь в этом деле другим, поэтому в наших стенах не раз звучали пьянящие песни кришнаитов [31] , и кружились завораживающие суфистские [32] танцы, и проводились тантрические [33] техники… Вот на встрече с кришнаитами я и познакомился с Петром Сергеичем, получившим кличку Кандидат. 
Вообще, с кришнаитами общаться очень тяжко. Я понимаю, у них есть своя достаточно сложная и завершенная философия, но только разговаривать они совершенно не умеют: или советуют читать Бхагавадгиту, способную ответить на все вопросы, или просто начинают петь. Вот представьте себе, что пришли вы на лекцию, и принимается выступающий доказывать вам, что дважды два – пять. Вы его спрашиваете: «Как так, я тут на листочке подсчитал, четыре получается?!» А лектор в ответ начинает приплясывать, счастливо улыбаться и петь: 
– Хари Кришна, ари-ари, хари Кришна, хари Кришна, ари Кришна а-ари-ари!.. 
Можно с таким выяснить истину? 
За моими потугами на общение наблюдал с улыбкой мужчина лет сорока, в приличном костюме, кремовой рубашке и коричневых ботинках. Мужчина лежал на эстраде перед барабанами, но в буйных песнопениях участия не принимал. 
– Но ведь я прав?! – попытался я получить у него поддержку. 
– Какая разница? – пожал плечами мужчина. – Ты ведь из местного ашрама? 
– Да. 
– Помнится мне, – развел он ладони, насколько это было возможно в его положении, – Ошо Шри Раджниш заповедовал, что главная обязанность человека – быть счастливым. Твой собеседник выглядит совершенно удовлетворенным. Какая тебе разница, каким образом он выполнил завет твоего учителя? 
– Зациклившись на одной мелодии, он сужает свое сознание до размеров медной копейки. 
– Значит, в следующей инкарнации его сознание будет огромным, как у слона. 
– А если нет? 
– Все есть Брахман, – рассмеялся мужчина, – и все мы его бесчисленные воплощения. Рано или поздно, но ты станешь им, а он тобой. Вот тогда и возвращайтесь к своим разногласиям. 
– А сам ты как считаешь? – никак не отпускала меня горячка спора. 
– Никак, – хмыкнул он. – Мне здесь просто хорошо. 
Доброжелательная уверенность мужчины в своей правоте и его полное нежелание вступать в любой конфликт, независимое поведение и непривычная одежда вызвали у меня поразительную догадку: 
– Ты – просветленный?! 
– Нет, – покачал он головой, – всего лишь кандидат. Вот защищу диссертацию, стану профессором. 
– Какую диссертацию? 
– «Современные религиозные течения». Я тут под гром барабанов и кайф ловлю, и материал для защиты подбираю. Вот такой я паразит. 
Кандидат оказался собеседником куда более занимательным, нежели все кришнаиты мира вместе взятые, расстались мы с грустью, и телефон его до сих пор пылился у меня где-то в записной книжке. Если Петр Сергеевич не изменил научной ориентации, то наверняка должен знать, какие секты, братства и кружки обитают поблизости от гостиницы Спортивная. 
После получасовых поисков искомый номер телефона обнаружился, был набран, и на том конце провода почти сразу сняли трубку: 
– Алло? 
– Вы не подскажете, где мне можно найти Петра Сергеевича? 
– Я слушаю. 
– Это вас Сергей Стайкин беспокоит, с «Крупской». 
– Сайкин?.. – задумался он, и пришлось напомнить: 
– Ну, «Крупская», встреча с кришнаитами. Молодой парень пытается внушить лысому с барабаном основы дзен… 
– А-а, Святоша?! – обрадовался он. 
– От Кандидата слышу! – парировал я. 
– Да-да, – признал Петр Сергеевич, – так кандидатом и остался. Слушай, а подъезжай сегодня вечерком ко мне на Южный рынок? Посидим, поболтаем. Пиво с меня. 
– Я за рулем. 
    – А и хрен с ним, с рулем. Поставишь его рядом с моим «запорожцем», запремся в контейнере, а до утра все выветрится. 
Попить пивка «на халяву» мне не удалось – за въезд на территорию охранник содрал десятку. По нынешним временам – литр бензина. Ну да и ладно. Зато я впервые за долгие годы смог без всяких колебаний от всей души обнять человека, который мне нравится. Это, кстати, одно из отличий общества ашрама от прочего – возможность открыто проявлять чувства. Во «внешнем» мире, прежде чем обнять приятного вам человека, десять раз подумаешь: женщинам сразу мнятся сексуальные домогательства, мужчинам – гомосексуализм, случайным свидетелям – марксизм-брежневизм. А уж сказать, что любите, и вообще опасно для жизни. Только звезды кино и эстрады реагируют спокойно на подобные признания – хоть они понимают, что с человеком, который хорошо к вам относится, вовсе не обязательно ложиться в постель или даже просто оставаться друзьями. 
Обыденные люди очень странно воспринимают все, что не укладывается в регламентированные рамки. Однажды, в Прощенное воскресение, я попросил у Леночки Пудовкиной, тяготеющей к христианству, прощения. Она страшно испугалась. Минут через десять вспомнила про дату, облегченно вздохнула и тоже прибежала «прощаться». Раз дата подходящая, значит можно. Вот только искренности в ее голосе не было. Болезнь этого мира – отсутствие искренности. 
Увидев друг друга после долгой разлуки, мы дружно заорали от радости тискались минут десять. Кандидат, будь он хоть трижды профессор, все-таки наш, из породы честных. Потом Петр Сергеевич затащил меня в один из больших железнодорожных контейнеров, заменяющих на рынке магазин, склад и офис одновременно, запер дверь и включил свет. 
– Ты «темное» предпочитаешь или «светлое»? 
– «Темное». 
– Зря, – мимоходом укорил он и тут же осведомился: – Сорт какой предпочитаешь, или дегустацию устроим? 
– Дегустацию! 
– Ладно. Тогда проходи к дальней стене, у меня там диванчик стоит, а я сейчас. 
– Слушай, Кандидат, – поинтересовался я, пытаясь найти удобное место на просиженном диване. – А откуда у тебя этот торговый дворец? 
– От безысходности, Святоша, от безысходности. – Он дал мне вскрытую бутылку и плюхнулся рядом. – Как заморочки с деньгами у нас в институте начались, я подался на своих «Жигулях» пиво возить. Платили неплохо, но вот машина быстро рассыпалась. Ну, купил я новенький «запорожец» за пятьсот долларов, и стал на нем кататься. Новый, он хоть и советский, а держится молодцом. Только бензин наливай. Через год продал за четыреста и опять новый купил. Так с тех пор и кручусь. С ремонтом проблем нет, стольник я за неделю заколачиваю, остается только гонять от «точки» к «точке». Два года назад этот вот «ящик» купил и своим делом занялся. Клиентам я уже примелькался, продавцов знаю, так что пыхчу помаленьку. А из института так и не уволился. Времени нет заехать. Так что на визитках, если понадобятся, смело могу ученую должность указывать. А ты как? Все мантры поешь? 
– Нет, не пою, – я сделал несколько больших глотков и продолжил: – Фотографию у меня Галина попросила. В Пуну послать, получить благословение и имя в саньясе от тамошних просветленных. Меня тогда как громом шарахнуло – какие старцы?! Какое благословение?! Будда в моем сердце, и нет Бога кроме меня и равных мне! Ведь с точки зрения духовности, что московский патриарх, что придорожная пыль, что Гаутама Будда, что я, что соседская кошка, что Пунские мудрецы – все равны. Так какое они имеют право давать мне имя? Или присылать благословение? Да и вообще, получать благословение для вступления в саньясу – это все равно, что просить справку у участкового, чтобы умереть. Или ты жив, или ты мертв. Или ты саньясин, или нет. Чтобы родиться на этот свет, не нужно ничьего благословения! Не нужно оно и для того, чтобы идти по пути истины. Чего ты улыбаешься? 
– Ты попал в классический капкан дзен, Святоша, – с нескрываемым ехидством сообщил Петр Сергеевич. – Я бы даже сказал, что это лучший из его коанов [34] . Путь Будды состоит в воспитании самодостаточности, в стремлении к личному совершенству и независимости, а любая организация, в том числе и церковная, требует дисциплины и послушания, покорности. На пути к просветлению ты должен ломать или свою веру из уважения к учителю, или отрекаться от учителя ради служения вере. У тебя хватило воли на последнее. 
– Не знаю, – пожал я плечами и допил пиво из бутылки. – Как сказала прекрасная девушка Света, получившая в саньясе имя Ма Алок Тоша: «Может быть, ты просто получил здесь все, что тебе было нужно». 
– А ты получил все, что хотел? 
– Свету по имени Ма Алок Тошу я тоже хотел бы прихватить с собой. 
– Хапуга, – коротко и четко оценил меня Петр Сергеевич, поднялся, принес нам еще по бутылочке. – Кстати, я ее помню. Где она сейчас? 
– Учит в детском садике детей рисованию. Они ее обожают. 
– Еще бы! 
– А еще занимается рэйки. Иногда учит, иногда учится, иногда лечит. 
– Просветленная, – пожал Кандидат плечами. – Нам их не понять. 
– Естественно, – поддакнул я. – Ты так и не стал профессором, а я не получил имени. Если мы с тобой и просветленные, то только «черные». 
– Твое здоровье, «затемненный»! – не стал спорить Петр Сергеевич, мы чокнулись бутылками, осушили их, потом вскрыли еще по одной, и я наконец приступил к делу: 
– Слушай, Кандидат, а ты совсем отошел от ученых дел, или все же интересуешься окружающим миром. 
– Все зависит от сложности вопроса, – не очень понятно ответил хозяин. 
– Вопрос необычайно прост: какие секты обитают вблизи гостиницы «Спортивная» и как бы их навестить? 
– Хм, – Петр Сергеевич надолго задумался, почесывая гладко выбритый подбородок, потом покосился на меня: – А что тебя вдруг заинтересовали тамошние общины? 
Настала моя очередь предаться длительным размышлениям, но в конце концов я пришел к выводу, что, сказав правду, никого не предам и не выдам, а потому выложил все, як на духу: 
– Из гостиницы пропала девчонка. Милиция ничего не разнюхала, мертвого тела нет, свидетели похищения отсутствуют. Можно с большой долей вероятности считать, что пропащая жива, но вот на глаза почему-то никому не попадается. 
– А искали хорошо? 
– Еще как! Восходящая звезда, будущая чемпионка зимних олимпийских игр. 
– А почему ты решил, что она подалась в секту? 
– А куда еще? – Я выпил немного пивка и объяснил более внятно: – Обычные пути поисков – дача подружки, любовный роман с одноклассником и прочее милиция отработала по полной программе. Пусто. Трупа нет и, надеюсь, не будет. Что еще остается? Куда может податься человек, чтобы наши доблестные органы не нашли его в течение ближайших двух часов. 
– В контейнере на рынке запереться, – совершенно серьезно ответил Кандидат. 
– Угу. И машину поставить у дверей, – в тон ему поддакнул я, и мы рассмеялись. 
– Понятно, – кивнул Петр Сергеевич. – Значит, ты, основываясь на собственном опыте, решил, что она подалась в ашрам? 
– Просто хочу проверить варианты, которые милиции в голову не придут. 
– И пришел ко мне за консультацией? 
– Да. 
– Паразит, – без всякой злобы вздохнул Кандидат. – А я то думал, что старый знакомый вспомнил о хорошем друге. Ладно, черт с тобой. А в качестве мести скажу, что нет твоей спортсменки ни в каких сектах. 
– Почему? 
– Как научный работник, почти ставший профессором, – усмехнулся Кандидат, – изложу все четко и по пунктам: во-первых, кто чаще всего попадает в секты? Подростки четырнадцати-пятнадцати лет. Почему? Переломный возраст, пора ухода из детства во взрослый мир, возраст поиска истины и смысла жизни. Попадая в секту, например в твой ашрам, Святоша, подросток избавляется от необходимости делать свой выбор, думать о будущем. Вы говорите ему: главное – духовное развитие. Не нужно работать, не нужно учиться – пой мантры и медитируй. Неважно, кто ты внешне – президент Туркистана или подзаборный бомж, главное – внутренний духовный мир. Вот и все. Детеныш получает возможность продлить свое инфантильное иждивенчество до самой старости, обретает смысл жизни и почетное оправдание бездействию. Он не поступает в институт, потому, что совершенствуется духовно. Он никогда не станет ни врачом, ни пекарем, зато душа его будет светла и огромна! 
– Боже мой, – обиделся я, – так мое место, оказывается, под забором, а я в журналистику подался! 
– Не передергивай! – строго осадил Кандидат. – Ты пришел в ашрам не мальчиком, а взрослым мужчиной, ты пришел не убегая от страшного взрослого мира, а в поисках истины, и ты получил все, что хотел. Недаром Будда завещал брать в учение только взрослых людей – уходя в монастырь, ты должен знать, чего теряешь, а не убегать от неизвестности… Нет, постой, это меня понесло не в ту степь… – Петр Сергеевич подкрепился пивком и спохватился: – А-а, вспомнил! Буддизм не поощряет работу, но и не запрещает ее. Ты, пребывая в ашраме, продолжал заниматься своим программированием. Хоть кто-нибудь еще в вашей секте работал? Или все только кундалини постигали? Вот видишь. Просто ты выбрал трудный путь. Он провел тебя по дорогам сознания и выпустил обратно во вселенную. А где сейчас Дима Нирдыш? Прекрасный парень, молодой, веселый. Есть у него дом, семья, работа? Или он по-прежнему помогает Захире кружиться среди остальных суфистов? 
– По-моему, ты опять не в ту сторону побрел, – негромко сообщил я. 
– Да в ту, Святоша, в ту. Спортсменка, да еще перспективная, не может быть не волевой, вдобавок она имеет ясную, трудную, но достижимую цель. Чего ей делать в секте? Это болотце для слабаков. И не надо тыкать себе пальцем в грудь. Ты из ашрама ходил на работу, а она являлась бы на тренировки. Открой мне еще бутылочку. Открывалка там, на стойке… Вот, хорошо. Во-вторых, она, спортсменка, привыкла к хорошему питанию и четкому режиму. И кто, по-твоему, обеспечит ей в секте хотя бы жратву? 
– Никто, – кивнул я, вынул из кармана диктофон и проверил, работает он или нет. В голове из угла в угол бродили темные пивные массы, а потому на свою память я особо не рассчитывал. 
– А есть еще и четыре! – вскинул палец к небу Кандидат. – Ты не забывай, что любая церковь, секта или ашрам – предприятие коммерческое. Перспективная спортсменка для них – великолепная реклама своих великих возможностей и будущие ее высокие доходы. Да они ее ни в жизнь прятать не станут! Наоборот, благословят тренировки с новой силой и во имя Господа! 
– Один вопрос! – поднял я руку. Глаза от хмельного напитка слипались, сознание задернула ватная пелена, но инстинкт журналиста требовал выцыганить из собеседника хоть что-нибудь и для газетной статьи: – Как отличить благородную церковь от гнусной секты? 
– Элементарно! – Петр Сергеевич категорично ударил бутылкой себя по колену и сморщился от боли. – Церковь уверена в своей вечности, а потому всячески заботится о своей пастве, холит ее и лелеет. Взять, например, Православную. Тысячу лет, почитай, стрижет нашего мужичка, и ничего плохого, кроме хорошего, сказать про нее нельзя. Секта – это предприятие-однодневка. Она точно знает, что сгинет не сегодня-завтра, и торопится содрать с жертв как можно больше и сразу, а там хоть трава не расти. Белое Братство, например, за считанные годы тысячи семей по миру пустило, сотни тысяч жизней искалечило. 
– Но как их различить? Как моему читателю, входящему в некий молельный дом, определить, попал он храм некоей благородной церкви, или ступил в капкан секты? 
– И тоже элементарно! – Кандидат потряс бутылкой, но стучать ею на этот раз не стал. – Отношение к человеку! Для любой церкви, желающей остаться в веках, здоровье прихожанина ценно само по себе, поскольку он должен приносить прибыль на протяжении десятков лет и завещать то же самое потомкам. Приличная церковь и подкормить готова, и приют дать, и совет, а то и материально поддержит. Секте же на день завтрашний наплевать, люди для нее материал одноразовый, а потому и психотехники она использует жесточайшие, калечащие. Запомни раз и навсегда, и читателям своим расскажи: если вы попали в место, где под каким бы то ни было предлогом вас ограничивают во сне или еде – бегите со всех ног. Чтобы сломать мозги – бессонница и голод первейшее средство! Не удерете сразу, останетесь калеками на всю жизнь. 
    – Да, сон это святое, – согласился я, допил свое пиво и пристроился головой на подлокотнике кресла. 
В такой позе меня и застало утро. Левую щеку и ухо я отлежал до состояния полной нечувствительности, в голове гудело, во рту пересохло, а мочевой пузырь просто разрывался от избыточных ресурсов. – Ой-е-ей, – я крепко сжал ладонями виски. 
– Говорил я тебе, светлое пить надо, – немедленно протолкнул свою теорию о лучших сортах Кандидат. 
– Просто меру знать нужно, – с трудом ворочая языком, парировал я. – Так толком поговорить и не успели… 
– Ничего, надеюсь не последний раз встречаемся. Похмелиться хочешь? 
– Я за рулем. 
– А безалкогольного пивка? 
– Издеваешься? Какой с него смысл – запах есть, а проку никакого. 
– А «Байкальчику»? 
– Налей немножко, горло промочить. 
– Держи. Кстати, на счет твоей девицы. Случилась у нас тут с приятелем история… 
Поехали мы, стало быть, рыбки половить. Недалеко, на Отрадное озеро [35] . Отошли километров на пятнадцать вдоль бережка, палатку поставили, костерок разложили, снасть забросили. Сидим, ждем. Глядь, топает мальчишка с длинным посохом, в широкополой шляпе и больничном халате. Остановился, живот почесал и спрашивает: «Хоббитов не видели?» 
«Нет, – говорим, – не видели». 
Парень вздохнул и дальше направился. Ну, я пальцем у виска вслед покрутил и забыл. Ан, нет. Минуло с полчаса, подваливает троица парней лет по двадцать, тоже с посохами, но без халатов. То есть, вообще по пояс голые, и с широкими черными поясами. 
«Вот, – заявляют, – наконец-то блеснул в ночи огонек далекого окна! Как хорошо, что мы не заблудились в степи и вышли прямо к этой одинокой гостинице! Не найдется ли у тебя, благородный хозяин, свободных комнат и места у очага для трех одиноких путников, а также овса для их усталых коней!?» – и на меня смотрят. 
«У вас тут что, психушка рядом?» – спрашиваю. 
«Чур! – орут ненормальные. – Да это же могильник! Как хорошо, что заклятие Гендельфа держится целую неделю, и эти призраки не могут навести на нас морока!» 
И быстренько так, быстренько отваливают. Мы с Димулей переглянулись и, честно говоря, на счет перегрева мозгов всерьез задумались. А тут опять треск в лесу. Вываливают на полянку полтора десятка мужиков в вывернутых наизнанку куртках, да еще с громадными дубинками, и прямо к нам: 
«Орки вы, – спрашивают, – или гномы?» 
А мы, сам понимаешь, так и сидим с распахнутыми пастями. 
«Ага, – говорит один, – обвороженные. Значит, колдун где-то рядом», – и они дружно так назад в чащу вламываются. 
Мы с Димулей подумали пару минут, а потом вещички упаковали и двинулись оттуда от греха подальше. Дошли до ручейка – есть там такой, в два шага шириной и глубиной по колено. Там для перехода несколько крупных валунов положено. А напротив, на пеньке, сидит девица в длинном черном плаще, высокой папахе и, опять же, с посохом. Видит нас девица, выпрямляется во весь рост, вздымает руки и орет вдохновенным баритоном: 
«А достанет ли у вас мужества, о благородные рыцари, чтобы преодолеть этот бушующий горный поток, одолеть кручи его берегов и ступить в зачарованные владенья повелителя Средземелья?!» 
Короче, чесанули мы оттуда, как ошпаренные, и в электричку прямо на ходу запрыгнули. Я это к чему? А к тому, что придурков в наших местах и без твоей саньясы хватает. А ввязаться в какую-нибудь инсценировку твоей девице куда больше по характеру, чем на коленях в пыльном уголке медитировать. Согласен? 
    – Так сразу не скажу, – пожал я плечами, – но, пожалуй, эту тему попробую провентилировать. 
Для тех, кто не понял, объясняю, что существует в нашем городе порода разумных существ под кодовым названием «толкинутые». Под сим общим прозвищем скрываются поклонники Толкиена и его «Властелина колец», а также поклонники и лютые ненавистники Перумова, Кунца, Прикли и прочих авторов, создавших достаточно яркие и самобытные миры. Не имея приличного компьютера, но страстно желая поиграть в «ходилки-стрелялки» среди декораций понравившейся реальности, эти фанаты делят или присваивают себе имена героев книг и начинают изображать жизнь по вымышленным правилам. По-научному это называется «ролевые игры». В те времена, когда я столкнулся со столь экстравагантной компанией, они кучковались вокруг газеты «Сорока», и как раз в ней у меня имелся хороший знакомый по имени Сергей по фамилии Рублев. Просьба не путать с Рублевым Андреем, ныне покойным иконописцем. Сергей является писателем средней известности, тяготеющим к сверхбольшим и сверхмалым формам. Романы его в свет пока не вышли, а вот суперминиатюры хронически публикуются в газете под псевдонимами: Убивец, Неизвестный Автор, Запяточка, Человек-видимка, Дрессировщик бактерий, Простак, Изысканный Клаксон, Хам-с и множеством других. Лично я подозреваю, что в «Сороке» вообще только он один и печатается. 
Рублев, несмотря на ранний час, оказался дома. 
– Алло, – ответил он сонным голосом. – Который сейчас время? 
– Уже девять, – взглянул я на часы. – Скажи, Сережа, а «толкинутые» сейчас где обитают? 
– Клуб они свой где-то организовали. Тусуются там, семинары какие-то проводят, образованием занимаются. Отошли, в общем, от «сорокаманов», извращенцы. 
– А переночевать у них можно? 
– Да ну, как? Они снимают помещение, вроде союза писателей, и толпятся там целыми днями. 
– А если увлекся кто-то слишком, пообщаться хочет подольше? Не просто на день заглянуть? 
– Ну, за город они выезжают, палаточные городки ставят. Но это, когда тепло. 
– А сейчас у них нигде ролевых игр не проводится? 
– Да ты гвозданулся совсем, снег на дворе! Они летом играют, когда тепло, когда за жизнь бороться не требуется. Кстати, а с кем я говорю? 
– Да какая разница, Сережа? Извини, что побеспокоил, – и я повесил трубку. 
Пустышка. В отличие от нас, последователей дзен, для которых болезненно каждое расставание, «толкинутые», вроде христиан или синтоистов, предпочитают ночевать дома. Кандидат был прав только в одном – в их увлеченную толпу действительно можно незаметно затесаться и сгинуть на недельку-другую. Но, увы, не сейчас. Не сезон. 
Минут десять я сидел рядом с телефонным аппаратом, обдумывая ситуацию, потом спохватился и лихорадочно вцепился в трубку: 
– Алло! Лена? Ты меня извини, я тут вчера застрял на работе… 
– Какая у тебя ночью работа?! Ты что, пожарник? Авиадиспетчер? 
– Материал для статьи собирал. На Южном рынке. Сама знаешь, там куча контейнеров и ни одного телефона. 
– А заранее ты про это подумать не мог? 
– Ну, не знал я, что на всю ночь застряну, Леночка… 
Аленка молчала. Кажется, про всю ночь я высказался напрасно, неприятные ассоциации навевает. Надо было что-нибудь про «очень долго», «очень много». Или вообще, что было много народу и большой скандал. 
– Алло, Лена? 
– Ну что еще… 
– Извини, пожалуйста. Ну, бывает, непредвиденные обстоятельства. Ну, не так часто такое бывает. Пожалуйста… 
Она вздохнула. 
– Лена? 
– Что? 
– А над чем ты сейчас работаешь? 
– Брошюра «Правила укладки парашютов». Издание второе, исправленное. 
Обычный вопрос, обычный ответ. Но все-таки она обиделась. Ну, как ей объяснить, что ничего «этакого» у меня ни с кем не было, да и вообще никто кроме нее мне не нужен? 
– Лена? 
– Извини, мне сейчас некогда. Вечером поговорим. 
Что ж, раз «вечером поговорим», значит вечером увидимся. Будем считать, что гроза пронеслась. Я сходил в ванную, принял душ, побрился, а потом снова поехал на Крестовский остров. 
«Кронверкцы» в гостинице отсутствовали – как сказал портье: «Спортсменить на стадион уехали». Я отправился к Кировскому стадиону, но еще на полдороги, перед поворотом на Главную аллею, увидел Аллу. Она тоже опознала мою машину, помахала рукой и повернула в мою сторону: 
    – Привет, трахаль! – она разговаривала, продолжая бег на месте, тяжело дыша и высоко вскидывая колени. – Соскучился? 
– Соскучился. 
– Ну, так вечером надо было приезжать, сейчас-то чего? Двести двадцатый номер. 
– А вы что, в течение дня и отлучиться не можете? 
– Ты чего? Зина убьет! Разве только в номер ко мне пойти после обеда. У нас полтора часа «тихих» по расписанию. А Таньку я спроважу, не боись. 
– Вообще – никак не отойти? 
– Если заметят – говна не оберешься. 
– Ты не обращала внимания, Чернякова Юля тоже никуда не отлучалась? 
– Сволочь ты, трахаль, – сморщилась Алла, – приезжаешь ко мне, а спрашиваешь про Юльку. 
– А все-таки? 
– Да ее и так чуть не каждую неделю домой отпускали. Она у нас блатная, папа – спонсор. Ладно, побегу. А то только дыхание тут с тобой сбиваю. 
Она резко сорвалась с места и умчалась вперед, по сухой асфальтовой дорожке меж двух высоких, белых в мелкую черную крапинку, сугробов. Кажется, обиделась. День у меня сегодня такой – теток обижать. Однако приехал я сюда отнюдь не для того, чтобы заводить романы, а в поисках уже оплаченного ответа на вполне конкретный вопрос. Три дня прошло, а итогов – никаких. Я достал блокнот и открыл на последней страничке: 
Менты шустрили  
Пропала Юля, считай, что утром. Я понимаю, беда может случиться с каждым, и все же преступления в основном происходят не в это время суток, да сгинуть днем в центре города, не оставив свидетелей – нонсенс. Тайный несчастный случай еще менее вероятен. Так или иначе, с такими ситуациями милиция разберется куда лучше меня. 
Уравновешенная-трудолюбивая-волевая  
В секту она все равно могла забрести, но на цепи там никто никого не держит. Кандидат прав, такая, как она, на тренировку все равно бы явилась. Тем более накануне ответственных соревнований. Хотя нет, тут я душой покривил – не может она попасть в секту. Если спортсменка – Алла, например, – готова даже на тренировки бегать с вывихнутой ногой, под уколами, то какой силы должно быть воздействие, чтобы она сбежала перед самыми соревнованиями? Подозреваю, что самый прекрасный из юношей и самое страстное чувство все равно не смогут сбить ее с пути. 
Но тогда что? 
Милиция, привыкшая каждый день разгребать уголовную грязь, наверняка заподозрила преступление, я, саньясин без диплома – секту. Интересно, а что в первую очередь придет в голову спортсмену? Особенно такому, который ничего, кроме лыжни и винтовки не видит, и даже домой раз в неделю может только по большому блату попасть? 
Ковер, винтовка  
Восемьсот рэ, Андалузия  
Это все то, что Юля могла увидеть в свои редкие часы свободы. Маловато для выводов. И тем не менее: я прекрасно знаю, что иногда в людей попадает молния, иногда на них нападают акулы, куда чаще они попадают в секты или становятся жертвами преступлений – все это случается, но разве мы принимаем в расчет возможность встречи с одичавшим крокодилом, когда планируем свой день? Чтобы найти пропавшую девчонку, нужно понять, какое событие наиболее вероятно для нее, поймать за хвост ниточку ее рассуждений, а не выстраивать свою линию. 
Что мы имеем? Четырнадцатилетнюю девицу, которая всю жизнь жила на всем готовом по расписанию и ничего, кроме тренировок и соревнований, не видела – всякие там кино поздним вечером по видео или поездка с предками по загранпутевке не в счет. Редкие свободные минуты тратила на посещение родного дома. Правильно? Не совсем: во-первых, зачем девице, живущей на всем готовом и не имеющей права никуда отлучаться, восемьсот рублей? Впрочем, любой дурак придумает, зачем молодой девушке может понадобиться немножко денег. Белье красивое купить, как в видике. Командное белье в клубах, кажется, еще не выдают? 
Тогда остается одно – Андалузия. Помнится, выбирать путевку на Желябова Юля ездила одна. 
Я спрятал блокнот, завел машину, развернулся и двинул к Невскому проспекту. 
Ничего особенного в Бюро путешествий и экскурсий увидеть не удалось. Точнее, и самого Бюро уже давно не осталось – в его обширных помещениях разместилось огромное множество мелких туристических фирм. Реклама, объявления, стенды. Ничего интересного. Я немного побродил, глядя по сторонам, но конторы, предлагающей прогулки в Андалузию, не нашел. То есть, предлагали все, и найти ту самую не представлялось возможным. 
Куда еще могла сунуться девчонка? Помнится, на самом верху туристский клуб обитал. 
Я поднялся по лестнице еще на пролет, уткнулся в закрытую дверь, вздохнул и пошел обратно. Здесь, между этажами, приютился еще один стенд, для которого не хватило места в общих помещениях. Правда, объявления на нем были большей частью написаны от руки и лишь изредка – отпечатаны на принтере: 
« Продам надувную лодку, б.у»; «Хибины, тройка, водный, июль»; «Продам палатку, каркасный рюкзак, спальник (пух)»; «Зимний, по Архангельской области, нужен напарник»; «Пешая двойка, с пятнадцатого апреля по первое мая, Крым. Ищем желающих поучаствовать. Не чайников»; «Лыжный, третьей категории, четверо мужчин и одна девушка ищут участницу. Все есть»; «Продам охотничьи лыжи и спальник (синтетический пух)»; «Зимний, на байдарках по морю. Восторг! Звоните!».  
«Если зимний, то нужно предлагать не байдарки, а каяки», – подумал я и пошел вниз к машине. Только на первом этаже в мозгах произошел щелчок, заставивший развернуться, помчаться назад и замереть перед доской объявлений. 
«Лыжный, третьей категории, четверо мужчин и одна девушка ищут участницу. Все есть» —  и два телефона, у одного стоит имя Андрей, у другого – Миша. 
Интересно, если «все есть», то зачем нужна еще участница? Подружка для девушки? Или вещи для похода так точно рассчитаны на шестерых, что пятеро уже нуждаются в дополнительной тягловой силе? Или нужны дополнительные финансы на билеты и паек? Думаю, восьмисот рублей в качестве взноса должно хватить за глаза и за уши. Спортивный костюм биатлониста вкупе с пуховкой для лыжной прогулки в самый раз. Что еще? Да ничего! Юля, конечно, несовершеннолетняя, но если она выглядит, как подружки по команде, то паспорта спрашивать у нее никто не станет. Да и вообще, среди нормальных людей документы смотреть не принято – я, например, Леночкиных еще ни разу не видел. 
Для проверки своих предположений оставался сущий пустяк. 
У неизвестного Миши никто на звонок не отвечал, а вот по второму номеру трубку сняла какая-то женщина. 
– Здравствуйте, – пытаясь подавить нервную дрожь, начал я. – Андрея можно к телефону? 
– Вы знаете, он ушел в поход. Вернется только десятого апреля. 
– Он двадцать пятого марта отправился, да? – как бы уточняя, спросил я. 
– Да. 
– А вы не подскажете, по какому маршруту? 
– Сейчас, посмотрю… Они ушли от какой-то Вали и до Янеги. 
– Спасибо вам большое, – я осторожно повесил трубку и радостно, во всю глотку заорал. 
Через минуту дверь скрипнула, и в образовавшуюся щель просунулась голова соседки: 
– Что-нибудь случилось, Сережа? 
– Спасибо, тетя Оля, все просто великолепно! 
Я кинулся к секретеру и быстро разыскал старый, еще мамин, справочник железных дорог. Станция Валя значилась в нем неподалеку от Тихвина, а Янега рядом с Подпорожьем. Значит, уехали они просто на электричке, а вернутся Мурманским поездом. Вот и все, что требовалось узнать. 
Мурманский поезд, как ни странно, приходит не на Финляндский, а на Московский вокзал. Приходит всего раз в день, поэтому я не поленился встречать его начиная с восьмого апреля – а вдруг туристы раньше графика обернутся. Но они приехали вовремя. С серого неба вяло падали мелкие колючие снежинки и, едва коснувшись асфальта, превращались в бурую слизкую грязь, остро пахло дымом – то ли от ближней шашлычницы, то ли от обширного привокзального хозяйства, в лицо дул ленивый зябкий ветерок. 
Встречающих на платформе почти не было. Слишком уж местным по российским масштабам считается этот маршрут. Медленно и тягуче тепловоз подкрался к информационному табло, шумно и тяжело пшикнул, и встал – словно издох от усталости. Из вагонов стали выбираться люди с мешками и пухлыми баулами, потянулись мимо меня к зданию вокзала и в сторону метро. На некоторое время воцарилось непроглядное столпотворение, потом схлынуло, разбившись на компактные группки. И вот тут я увидел их – шестерку усталых, но веселых ребят с большими рюкзаками за спиной и лыжами в руках. В первый момент мне даже не удалось отличить среди них женщин, но тут чуть в сторону отступил парень в расстегнутом на груди зеленом пуховике, повернул голову, и я увидел длинный «конский хвост», перехваченный у затылка красной резинкой. 
– Юля? 
Девушка вздрогнула и испуганно шарахнулась вбок. 
– Здравствуй, Юленька! – улыбнулся я. – Давай, отойдем в сторонку, поговорим? 
– Дядя, а в чем, собственно, дело? 
Ребята угрожающе взяли нас в кольцо. 
– Ну, давайте тут еще разборки устроим, – кивнул я Юле, – пошумим, попадем в отделение, начнем устанавливать личности? А? 
– Не нужно, – девочка быстро поняла, на что я намекаю, и повернулась к своим: – Вы идите, мне тут кое-что еще сделать нужно. 
Она сняла рюкзак и передала его одному из парней. Лыжи вручила светловолосой девушке. Кстати, Черняковой на вид я бы тоже меньше двадцати не дал. 
– Ладно, – похлопал я ее по плечу, – попрощайся и пойдем. 
Машину я поставил, естественно, не на платную стоянку у парадного входа, а перед грузовым отделением Октябрьской Железной Дороги, тем более, что проход с платформы туда свободный и удобный. Девушка пошла со мной без сопротивления, только за локоток ее взять пришлось – дорогу показывать. Туристы, надо сказать, поперлись следом. Увидев, как их спутницу незнакомый мужчина сажает в черный «Мерседес», они заметно смутились и стали оживленно что-то обсуждать, встав метрах в трех позади. Теперь, собственно, оставалось только завести машину да и отвезти беглянку к Валерию Алексеевичу, но у меня возникло странное ощущение, что выехать со стоянки я смогу, только раздавив сложивших рюкзаки на землю туристов. Или, по крайней мере, внятно объяснив им, что происходит. А вот как раз последнего я и сам не понимал. 
Я включил дворник, мгновенно очистивший лобовое стекло от налетевшей дряни, еще раз взглянул в зеркало на серые силуэты позади и повернулся к девушке: 
– А скажи-ка мне, Юля, каким это образом занесло тебя из «Спортивной» гостиницы в Мурманский поезд? 
– А как вы меня нашли? – наконец-то удивилась она. 
– Догадался, – самодовольно усмехнулся я. – Куда ты сбежала, я догадался сразу, но вот хоть убей, не могу понять, почему? 
– Что «почему»? 
– Через десять дней у тебя соревнования в Норвегии, призовое место пророчат. Будущей олимпийской чемпионкой называют. И вдруг – бац! Наша медалистка подалась в дремучие леса. Почему? Ты ведь все графики подготовки сорвала, милицию на уши поставила, родителей. Тренер вот не знает, чего думать. 
– Да что вы все – тренировки, подготовки! – внезапно сорвалась она на истерический крик. – Что я вам, машина, что ли?! Гоночный агрегат?! 
– Тише ты, не кричи, – силуэты в зеркале в ответ на шум дрогнули и придвинулись ближе. 
– А если я не хочу? – неожиданно хлюпнула носом девушка. – А если я не хочу аборты после каждых гонок делать? Если я ребенка нормального хочу, здоровенького? Если я не хочу витамины есть, от которых грудь расти перестает, а усы начинают? Если я любить хочу, просто любить, а не результаты спортивные увеличивать? Кому они вообще нужны, эти рекорды чертовы?! 
– Подожди, – отступил я под ее напором. – А как же слава, золотые медали, кубки? 
– Хороша слава, – саркастически хмыкнула она и быстро смахнула слезинку. – Вы хоть одного чемпиона по биатлону назвать можете? Нет? А жена после десяти абортов вам нужна? 
– А при чем тут аборты? 
– А вы что, не знаете, что в период беременности женский организм все свои ресурсы мобилизует? – неожиданно научно заговорила она. – Что большинство побед и рекордов установлено девушками в первые месяц-два беременности? Что секс перед стартом улучшает результаты выступления? Вы что, не знаете, зачем за нашими командами такие бригады «массажистов» ездят? Нет? Для улучшения спортивных достижений! 
– Ты хочешь сказать, что тебе приходилось?.. 
– Пока нет, – выкричавшись, она немного успокоилась и заговорила почти спокойно. – Это мои первые… Крупные первые соревнования. Только-только готовить начали. Приставили троих… Ласковых таких… Противные – видеть не могу! 
– А отец знает? 
– Может, и знает, – пожала она плечами. – Он ведь наполовину команду держит. Или, думаете, я сама на эти чертовы лыжи встала? Да я с самых пеленок только одно и слышу: «Какая умница, какая сильная. Ты всех обыграешь, ты у всех выиграешь. А ходи побольше, тебе сильные ноги нужны. А покушай мяса, оно калорийное, а покушай орешков, они полезные, а хочешь новый спортивный костюм, а новые лыжи, а новую винтовку, а наручные часы с секундомером, а вот тебе за победу золотые серьги, вот на следующий выигрыш мы тебе кольцо с бриллиантиком купим. Не отвлекайся ни на что, а после гонок ты себе любую турпутевку выберешь». Да мне эта лыжня даже по ночам снится, я за всю жизнь кроме лыж и мишеней ничего не видела. А если я не хочу? Если я, как все, хочу? Чтобы мальчишки за мной бегали и записки подбрасывали? Чтобы целоваться не по приказу, а тайком, на улице? Чтобы ребенка моего после каждых соревнований не убивали? Почему мне этого нельзя? Только не надо про «критический возраст» на мозги капать, мне наша психологиня уже поперек горла стоит. 
– Это не про то, – согнал я с губ улыбку. – Просто возраст у тебя… Про детей мечтать… Уж очень ты все это взросло говоришь. 
– Вас бы в мою шкуру, – она с силой обтерла лицо ладонями. – Я себя не взрослой, а старухой давно чувствую. – И тут Юля с надеждой повернулась ко мне: – А может, вы не будете говорить, что я вернулась? Только до пятнадцатого, пять дней? Потом они все равно уже уедут… 
– Кто же тебя теперь отправит? Ты же все тренировки, все графики переломала. 
– Папа. Он пробьет, он сможет. 
– Пять дней? – хмыкнул я. – А прятаться где будешь? 
– У Андрея, – встрепенулась она. – Я сказала, что меня дома раньше шестнадцатого не ждут, что ошиблась с датами, когда уходили. Ну, и… В общем, мы… 
– Он знает, что ты несовершеннолетняя? 
– Не знает. Я говорила, что мне восемнадцать. А вы скажете? 
– Я – нет. А ты скажи. Ведь посадить парня могут, и ты тут ничего не поделаешь. 
– Вот как, – опять повысила она голос. – Значит, ради лишней секунды можно, а ради чувства… 
– Я не разбираюсь в спорте, – перебил я. – Но вот с уголовным кодексом знаком. Расскажи. 
– Хорошо, – с внезапной послушностью кивнула она и замолчала. 
Я тоже молчал, переваривая услышанное. Потом в голову забрела одна смешная мысль: 
– Слушай, у вас там Алла такая есть. Ей еще золото в Алте пророчат. Так она что, тоже должна быть беременна? 
– Алка-то? Да наверняка. Она на этом спорте совсем свихнувшаяся. 
Юля опять замолчала, глядя на проходную грузовой станции. Я вздохнул, извернулся на кресле и откинул подлокотник на заднем сиденье [36] . Потом вышел из машины. 
– Ребята, кто из вас Андрей? 
– Ну, я, – откликнулся парень в клетчатом свитере. Куртка его, свернутая в скатку, лежала поверх рюкзака. 
– Кидай свои вещи в багажник. Я отвезу вас домой. 
– А… 
    – Только без глупых вопросов, – вскинул я руки. – Пусть она вам сама все объясняет. 
Валерий Алексеевич дослушал пленку, задумчиво подпер рукой подбородок. – Слушай, Сергей, а ты что, все свои разговоры на диктофон записываешь? 
– Все, – пожал я плечами. – Никогда не знаешь, в какой момент услышишь что-нибудь интересное. 
– И меня пишешь? 
– Пока нет. Я этот магнитофончик смог себе позволить только после нашей последней встречи. 
– Понятно. – Он вынул из аппарата кассету, опустил к себе в карман. – И где она прячется? 
– У меня есть телефон. 
– А адрес? 
– А куда она денется? Других тайников у нее нет. 
– Диктуй, – хозяин кабинета достал из кармана свой «Паркер». 
– Валерий Алексеевич, – осторожно спросил я. – После нашего разговора у меня возникло ощущение, что Юля для вас как дочь. 
– Ну и что? 
– Вы уверены, что относитесь к ней, как к родной дочери? 
Валерий Алексеевич воззрился на меня с немым изумлением. Потом с раздражением. Потом встал и отошел к окну. Размышлял он почти с четверть часа, и когда я уже начал тайком зевать, резко развернулся и швырнул кассету на стол: 
– Забери. Привезешь сюда пятнадцатого числа. И эту, беглую, прихвати. Черт бы вас всех побрал с вашими тайнами! 
Раз уж меня занесло на Васильевский остров, я сделал небольшой крюк и заскочил к Кировскому стадиону. На кольцевой дорожке сугробы лежали в человеческий рост высотой, но асфальт между ними оставался сухим и чистым. Я загнал машину на боковой съезд, вышел и присел на теплый капот. Вскоре показалась Алла. Она бежала, прикусив губу и заметно морщась при каждом шаге. Опять, наверное, ступня болит. На меня девчонка внимания не обратила. Может, не заметила, слишком сконцентрировавшись на своей боли, а может, обиделась после нашего последнего разговора. 
Через четыре дня она улетит в Норвегию, где получит золотую медаль. А потом всю оставшуюся жизнь будет хромать. И завидовать другим спортсменкам, отличающимся только тем, что у них в крови чуть меньше неких сложно-цикличных молекул. А еще – мучиться с натруженными мышцами, изношенными суставами, с рождением ребенка, а если все-таки родит – с нехваткой молока. Стоит ли одно другого? Не знаю. Потому, что я никогда не поднимался на пьедестал почета под звуки гимна, никогда мне на шею не вешали золотой медали, никогда я не жертвовал собой, защищая честь Родины на спортивной арене. Может быть, и стоит. 
У входа в ЦПКиО какая-то бабка, несмотря на будний день, пыталась торговать красными и желтыми тюльпанами. Я остановился, дал ей десять долларов и забрал все. Проехал до «Спортивной», поднялся на второй этаж, нашел горничную и попросил: 
– Вы не откроете двести двадцатый номер? Я вот цветы хотел девушкам поставить. 
– Нет, – отрезала она, сунув руки в карманы передника. – Это категорически запрещено. 
– Мы вместе зайдем. Только цветы поставим и назад. На минуточку… – Я протянул заранее приготовленный червонец. Мелочь, конечно, но ведь я ничего криминального и не просил. 
– А ваза у тебя есть? – неожиданно спросила она. 
– Нет, – виновато улыбнулся я. – Как-то не подумал. 
– Вечно вы, мужики, не тем местом думаете, – фыркнула она и выдернула у меня из пальцев десятку. – Здесь подожди. 
Она ушла по коридору и через несколько минут вернулась с пластмассовым ведерком, уже полным воды. 
– Вот, ставь. Ох, подведете вы меня под монастырь. Пойдем… – Она быстро побежала вперед, остановилась у одного из номеров и открыла: – Давай, только быстро. 
Я поставил охапку тюльпанов на стол, вырвал листок из блокнота, написал: 
«Извини, что не застал.  
Трахаль»,  
и подсунул под банку. 
– Ну, ты скоро?! 
– Иду! 
Я вышел в коридор, и горничная тут же захлопнула за мною дверь. 
    Вот, пожалуй, и все. 

Чепрашка на сопке

Пролог

«Машину-то мы с Толей присмотрели старую, лохматенькую, из-за которой хозяин жопу рвать не будет. Такие в наше время по сотке баксов идут, и то если все работает, мигает, тормозит, включается и заводится, а то ведь и этого не дадут. Вот так. Открыли, естественно, отверткой. Никакой сигнализации, никаких замков. Дохленький, в общем, “жигуль”, никому и на фиг не нужный. Завелся, правда, с пол-оборота. Ну, воткнул я первую передачу, да и тронулся тихонько к выезду. 
Ты в Петергофе был? Да? Ну, значит, знаешь, что он вроде как сидит на шоссе, других въездов и выездов из него нет. Выкатываю я, значит, на эту трассу, поворачиваю к городу, давлю на газ, и вижу, как метрах в трехстах впереди машина какая-то на обочину свернула и фары погасила. Обычно на такое внимания не обращаешь, но тут у меня как ежик в брюхе провернулся: 
“Не то что-то, – думаю, – не то”, – разворачиваюсь и ходу в обратную сторону. Но не торопясь. Глядь, а по другую сторону за кустами “УАЗ” какой-то стоит. Тут уж “ежик” прямо к горлу скакнул. 
“Нет, ребята, – прикидываю, – на рожон я переться не собираюсь. Сейчас машину на место приткну, а уж там проверять буду, потрахаться кто встал, или туземцы ментам настучали и легавые в засаде сидят. Если тачка на месте – угона нет, пусть хоть и повяжут”. 
Тут вдруг обе машины фары включили – и ко мне! Тоже, видать, сообразили, что заместо «взятия с поличным» у них мелкое хулиганство наклевывается. В общем, начались скачки с препятствиями. Мне деваться некуда, я газу до полика – и во двор. Менты – следом. 
Проезды узкие, заставленные, все в ямах, под колесами трещит что-то, машина гремит, резина визжит, Толя орет, мигалки сверкают; только сирены для полного комплекта не хватало – менты туземцев будить не хотели. Какое уж там на место вернуть! Дай бог, чтоб не пристрелили от азарта. Я – руля вправо, руля влево, влетел в какой-то детский сад, проскочил через газон между деревьями… 
Ты знаешь, на следующий день я там погулял, посмотрел. Щели – таракану не пролезть! Как там можно ночью, в темноте, на полной скорости проскочить – ума не приложу. Но ведь было, следы остались, клянусь! 
Короче: дал пару кругов по площадке, деваться некуда, а «козлы» уже через газон по моим следам чешут. Я, зажмурясь, вперед. Хрясь! Тресь! Песочница – в щепки! Я, как циркач, машину на два колеса, между бетонной “горкой” и скамейкою – шасть, пролет забора вынес, влетел в какие-то непролазные дебри между домами, завяз в кустах – все, хана. Гляжу в зеркало – а менты на скамейку брюхом сели, «УАЗ» бросили и пехом бегут, злые, как собаки – за километр чувствуется, – автоматы уже вскидывают, затворы рвут. 
– Бежим! – кричу, дверцу открыл, в траву кувырк, а прямо перед носом – окно подвальное. Я туда рыбкой – нырк! И на четвереньках – в дальний угол. 
“Найдут”, – думаю. Тык туда, тык сюда, наткнулся на короб… Ну, в котором трубы отопления от дома к дому протянуты. Там щель-то – кошка, может, и пролезет, но только на пустое брюхо. А я, не думая, голову просунул, ногтями – скип-скрип, брюхо втянул, жопу поджал, воздух выдохнул, и среб, скреб, по сантиметру, по миллиметру до следующего подвала… В общем, прополз два дома, свернулся, как зайчик, под стеночкой, глазки закрыл, ушки прижал, сижу, дрожу. Жду. 
Вроде тихо… 
Хотя, толку-то? Толяна наверняка взяли, раскололи, так что явятся и меня один черт загребут… 
Ну, досидел до утра. Вылез. Сходил в детский садик, посмотрел на свои художества. Впечатляет. Не знай я, что на самом деле случилось, подумал бы, что бомбежка ночью была. Вот. А потом домой поехал, сухари сушить. И представляешь, кого вижу перед подъездом? Толика, собственной персоной! А у него самого глаза квадратные: 
– Ты, – говорит, – откуда? 
– А тебя что, – спрашиваю, – уже выпустили? 
– А меня никто и не брал, – смеется. – Я как из машины выскочил, головой в ствол врезался, да как-то само собой на макушку и вскарабкался. Полночи просидел. Омоновцы снизу бродят, матерятся страшно: “Только что здесь были! Своими глазами видел! Двое из машины выпрыгнуло, ну в трех шагах от меня! Куда пропали? Только что же здесь были, сволочи! Все штаны из-за них разодрал! Убью, гадов!” Я, сам понимаешь, такое услышав, со всей силы вороной прикинулся. За сучок уцепился, голову втянул, в пиджак завернулся, и на ветерке тихонько покачиваюсь. Ну, побродили они там, побродили, но в конце концов плюнули, ушли. Ох, и злые… Не завидую, кто им сегодня попался. 
Вот так. А я с тех пор зарекся – ничего, никогда, ни за что. Подыхать буду, чужого не трону. Такая вот история…» 

Глава 1

Я сидел в редакции и трепался. Травил байки про свою встречу с двенадцатихвостой крысой, пока Леночка Прудовкина просматривала принесенные заметки. Мелочевка, зато много. Долларов на десять потянут. Лишь бы напечатали. Женечка Дылева и Наташа Абельская сидели за своими столами нос к носу и что-то сосредоточенно строчили, Леночка читала. Казалось, речь лилась в пустоту, но стоило мне произнести сакраментальное «Я называю это существо “крысой”, но чем она является на самом деле – науке неизвестно…», как Наташа подняла голову и сказала: 
– Так это, наверное, чепрашка? 
– Не, – серьезно покачала головой Женя. – У чепрашки должны быть небольшие оленьи рога. 
– И заячьи уши, – подтвердила Наташа. – Но она размером с песца и мордочкой, как у оленя. Так что он вполне мог перепутать. 
– Мог, – согласилась Евгения. – Вот только хвоста у нее нет. 
– Да есть, есть. Песцовый, но только коротенький, как у кролика. 
До этого момента они разговаривали как бы между собой, глядя друг другу в глаза, но теперь повернулись ко мне: 
– Хвостики маленькие были? С мизинец? 
– С мизинец, – неуверенно подтвердил я. 
– Значит, точно чепрашка, – признали девушки и деловито углубились в работу. 
– Но у нее не было рогов, – попытался возразить я. 
– А у чепрашки нет рогов, – сказала Евгения. 
– У нее уши короткие… 
– А у чепрашки ушей тоже нет, – подтвердила Наташа. 
– Вы же только что говорили?! – возмутился я. 
– Но ведь ты же чепрашку видел, – пожала плечами Женя. – Тебе лучше знать. 
Но тут Наташа не выдержала и прыснула в кулак. Следом за нею расхохоталась и Евгения. 
– Ну и что это за «чепрашка»? – не выдержав, улыбнулся и я. 
– А бес ее знает, – небрежно отмахнулась Наташа. – Ее никто никогда не видел. 
– Не понял… А о чем тогда речь? 
– Ну, ты про Лох-Несское чудовище слышал? – уже более серьезно продолжила она. – Его никто не видел, но все знают, что оно есть. Так и чепрашка. Водится, говорят, такой зверек в тундре, неуловимый, как кассир в день получки. Есть поверие, что встретить его к беде… – Она секунду подумала и уточнила: – Или к удаче. Никто никогда не видел, поэтому точно сказать нельзя. 
– А как узнать, что это именно оно? – заинтересовался я. – Вдруг наткнусь? 
– Очень просто, – Наташа широко развела руки в стороны и неопределенно поводила ими в воздухе. – Вот, в общем… Чепрашка, одним словом. У чукчей даже песня есть такая: «Чепрашка на сопке». Сама слышала. 
– Это еще что, – припомнила Женя. – У них есть даже песня: «Ленин в тундре». 
– Не может быть! – засомневался я. 
– Может, может, – хором уверили девушки, и Евгения добавила: 
– В чукотских краях Ильич, естественно, никогда не показывался, но тогда тематика «Ленин с нами» была одной из самых популярных. 
Надо сказать, что обе наши красавицы провели молодость где-то за Полярным кругом. Кстати, обе выглядят до неприличия моложе своих лет. Наверное, сибирские морозы способны сберегать на века не только мамонтов. 
– Когда я была дирижером национального чукотского хора, – улыбнулась Женечка, – то мы с руководительницей договорились, что буду обязанности переводчика исполнять. Языка, естественно, не знаю. Да там из приезжих никто его не знает. Мы с руководительницей условились, какие песни за какой исполняются, да так по очереди и объявляли – она на чукотском, а я на русском – перевожу, якобы. Вот выходим мы, она песню объявляет, следом я торжественно перевожу: чукотская народная песня «Ленин в тундре»! Тут весь зал как захохочет! Хор запел. Серьезно запевают, стараются. А в зале – все в покатушку лежат. Я к руководительнице, что случилось? А она: «Ты какую песню объявила?» «“Ленин в тундре“», – отвечаю. «А поют-то они – “Чепрашка на сопке”!» Такой вот зверек. 
– Тебя не посадили? 
– Не-а. Даже выговора не объявили. Русские ничего не поняли, а из чукчей никто стучать не стал. 
– Лихо, – восхитился я, – все до буквы ухитрилась переврать. Зато теперь ясно, как ваш зверек выглядит. У меня дома даже миниатюра есть – «Чепрашка на броневике». 
– А как снегурочка выглядит, ты знаешь? – хитро прищурилась Женя. 
– Как? 
– Прелестно, – заулыбалась Евгения. – Надо сказать, чукчи к морозу нечувствительны совершенно. В сорокаградусный мороз могут в одной рубашечке гулять, и даже насморка не получают. И вот сижу я как-то у Михеева. Не помню уже, зачем. Тапки, что ли, починить… На улице – минус тридцать пять. Вдруг распахивается дверь, в избу заскакивает голая, изрядно поддатая Танечка – комсорг, между прочим – и осведомляется: «Вы Костю не видели?» А из одежды на ней даже часов нету. У нас у всех – меня, Михеева, его жены – челюсти так и отвисли. Ну, Таня потопталась, потопталась, развернулась и ушла. Тут Михеевская девчонка и спрашивает: «Папа, а кто это был?» А мы с открытыми ртами еще минут пять сидели. Потом хозяин за тапки опять взялся, а сам говорит: «Кто, кто – Снегурочка!» 
– А еще кто у вас в тундре водится? – потребовал я. 
– Шайтан встречается. 
– Это кто? 
– Да вот, была такая история под Новый год. На улице – не меньше сорока пяти, да еще ветер, как в аэродинамической трубе. Мы в клубе концерт готовим… 
Дверь распахнулась, заставив Женю смолкнуть на полуслове. Вошла наша Танечка Часнова, оглядела комнату и удовлетворенно кивнула: 
– О-о, да сегодня все в сборе! 
Таня, решительно закрыла дверь и громко зацокала к своему руководящему креслу. 
– Даже наш вечный бродяга соизволил явиться. Ну, и кто чем сегодня занят? 
– У меня, – растягивая слова полунапела Лена, – через два часа встреча в собесе, с Кондратюком. 
– А я в ЗАКС уже убегаю, – Наташа Сабельская, спохватившись, принялась собирать сумочку. – Там пресс-конференция. 
– Женя, а ты? 
– Мне материал сдать надо, о французах, заказной. 
– А ты, Сергей? 
– Таня, – развел я руками, – ради вас я готов забыть про все свои мечты и надежды хоть на всю неделю. 
– Это хорошо, – немедленно приняла жертву наша начальница. – Держи визитку, там какой-то прибор собираются в производство запустить. Сделай к среде. Только договорись с этим… разработчиком, сейчас. А то он куда-то на симпозиум собирается. 
– Как скажете. – Я подтянул визитку и повернул ее к себе. – Салават Семенович Гупвар. Ничего себе имечко, трудно перепутать. 

Глава 2

Раньше, помнится, эта больница носила имя пламенного революционера Куйбышева, а ныне разжилась покровительством какой-то святой, но как была обшарпанной социалистической лечебницей, так и осталась. Правда, раньше, по слухам, немало инструментов и материалов для хирургии доктора таскали из дома – вязальные спицы, помнится, прекрасно для аппарата Елизарова подходят, а обычные строительные гвозди – для фиксации костных осколков [37] . Хватает ли медикам на подобную щедрость нынешней зарплаты, не знаю. 
На втором этаже дежурная медсестра нарычала, что я явился без сменной обуви, но, услышав фамилию Гупвара, смягчилась и указала кабинет заведующего терапевтическим отделением. Серая, тускло поблескивающая масляной краской дверь таилась в самом конце длинного, пахнущего лекарствами и гноем коридора, между белой каталкой и высокой грудой белья – надеюсь, грязного. 
На стук хозяин кабинета дружелюбно откликнулся: 
– Да-да, пожалуйста! 
Я вошел, аккуратно прикрыл дверь, подошел к столу заведующего, на ходу представляясь: 
– Здравствуйте, я из «Часа Пик», мы с вами до… го… – слова застряли в горле, и под конец я уже совсем не к месту выдавил: – Ага… 
Салават Семенович Гупвар не смог произнести и этого. Он сидел, открыв от изумления рот и смотрел на меня, как на явление из иного мира. Что ж, его вполне можно понять – ведь не далее, как неделю назад он стоял в очереди на техосмотр и весьма откровенно болтал там с одним незнакомым мотоциклистом, который признался, как перебивал номера да двигателях. 
Да, номера я перебивал, и ничуть не стыжусь этого. Дело в том, что мотоциклетный двигатель не отличается большим ресурсом, и как минимум раз в сезон его приходится перебирать. Вот и пришлось купить второй мотор, чтобы ездить на нем, пока первый в ремонте. А теперь представьте себе, что каждый раз в таком случае я должен являться на перерегистрацию, стоять в очереди, получать новые госномера, новый техталон, за все это платить, плюс налоги под госнастроение… Я что, похож на идиота? Я просто взял, да и перебил номер, и теперь у меня два двигателя под один документ. Так уж устроена наша страна – любое руководство стремится всеми силами испортить жизнь граждан, а люди в ответ просто плюют на все существующие правила и распоряжения… Но зато мне, в отличие от некоторых заведующих терапевтическими отделениями, никогда в жизни не приходило в голову угонять машины, чтобы разбирать их потом на запчасти… 
Думаю, в этот миг Салават Семенович зарекся откровенничать с незнакомыми людьми точно так же, как в свое время дал зарок не воровать. Вот только вернуть тот день и час назад уже не мог. 
– Тесен мир, оказывается, – выдал я избитую мудрость, подошел к столу и сел на розовый пластиковый стул. – Здравствуйте еще раз. 
– Угу, – кивнул он, несколько минут размышлял, потом подошел к шкафчику, открыл, достал две стопки и поставил на стол, выудил из ящика литровую бутылку «Смирноффа», с сухим треском открыл. – Знаешь, давай-ка выпьем. 
– Я за рулем. 
– Ну и что? Закатим твоего «конягу» во двор, ничего с ним не случится. 
– Я на машине. 
– Значит, загоняй туда машину, – он быстро наполнил стаканы. – Только сперва давай по одной. 
Вообще-то, к «этому» делу особой склонности у меня нет, но раскрутить старые наметки я уже успел, и даже сдал, новых еще не накопал, так что никаких планов на ближайшее время не имел, никаких договоренностей не срывал, а потому… 
– Нехорошо как-то без закуски, – взялся я за стопку. 
– Через десять минут будет, – заверил хозяин, поднимая свою. – За знакомство! 
– За здоровье! 
Я проглотил холодную, совершенно безвкусную водку, прихватил с тарелки маленький, хрусткий маринованный огурчик, не иначе как конфискованный Гупваром у кого-то из медсестер из прихваченной на работу снеди. 
– Золотые руки у кого-то из твоих, Салават. Познакомь, если симпатичная, а то мне жены все никак не выбрать. Вдруг подойдет? 
– Не подойдет, – покачал он головой, – у тебя шея слабая. 
– При чем тут шея? 
– Рога не утащить будет! – он коротко рассмеялся и вскинул указательный палец: – Не отвлекайся! На чем я остановился? 
– На здоровье. 
– Да, – он кивнул и нежно погладил полупустую бутылку. – Завидую здоровым людям, которым про нас с тобой… Нет, про нас без тебя! Понятия не имеют. Тут знаешь, тетку одну привезли с интоксикацией. Беременную. Я ее спрашиваю: «У вашего мужа какой резус?» А она мне – «Не знаю. Сантиметров пятнадцать, наверное»! Вот какие есть люди! Сосредоточься, я подхожу к самой сути открытия. 
Он налил стопки, схрумпал огурчик и продолжил: 
– Я, пока учился, в общежитии жил. Была у нас вахтерша – сущая ведьма. На минуту опоздаешь – не пустит, друзей гнала поганой метлой, про подружек и не говорю. Вот в один прекрасный день мое терпение и лопнуло. У нас на кафедре пособия в специальном растворе готовились. Бросаешь туда кусок тела, и он постепенно растворяется. Сперва кожа слезает, потом мясо. В нужный момент вынимаешь, промываешь и в формалинчик. «Икроножная мышца после обморожения». Или «Рука здорового мужчины». Вот такой экземпляр я и стянул. «Мышцы кисти и лучевой кости». Грубо говоря, человеческая кисть по локоть, без кожи. Подкрался вечером к этой дуре, положил на плечо, а сам за сухожилия тихонечко дергаю. И получается, вроде как пальцами кто-то стучит. Она сразу так: «Чего надо?!», морду поворачивает, и руку поднимает, вроде как соринку с плеча смахнуть… Смахнула. Визг такой стоял, что кошка на чердаке окотилась со страху. А может срок подошел, врать не буду. К чему это я? А! Вахтерша заикалась две недели, а это еще раз подтверждает постулат, что все болезни от нервов. 
Салават устало вздохнул, поднял стопку и предложил выпить за науку. Я не возражал, поскольку ходить все равно уже не мог, и смирился с необходимостью остаться здесь навсегда. За окном смеркалось, часовая стрелка подползала к одиннадцати. Из коридора доносилось тихое позвякивание подноса разносившей лекарства медсестры. 
– Вот на этом принципе и основывается действие прибора ППАС, – сделал внезапный вывод Гупвар. – Прибор подавления астматического синдрома. 
– На чем? – признался я в своей бестолковости. 
– На нервах, – Салават опять наполнил стопки. – Дело в том, что в абсолютном большинстве случаев астма носит психосоматический характер, то есть не обуславливается никакими физиологическими отклонениями в организме. Ты обращал внимание, что приступы случаются, когда больной начинает нервничать, пугаться чего-то, волноваться? 
– Честно говоря, ни разу не видел ни одного приступа. 
– Тебе повезло, поздравляю, – он поднял стопку, и мне пришлось поддержать компанию. 
– Возвращаясь к нашим баранам, прибор ППАС искусственно вызывает приступ, а потом немедленно подавляет его, стимулируя ряд акупунктурных точек и районов мозга вот через эти электроды. 
Салават встал, добрел до шкафа, распахнул его и продемонстрировал устройство, жутко напоминающее переносной осциллограф, запутанный в огромное количество проводов. 
– И сколько там электродов? 
– Тридцать семь, получающих напряжение по специально разработанной схеме, которая, короче, и является открытием. Ноу-хау, так сказать. Шестьдесят процентов излечения. 
– Слушай, – вспомнил я. – Недавно говорили, что есть у нас в городе известный лекарь, экстрасенс. Как его… Нечаев, что ли? Ты его знаешь? 
– Дмитрий Михайловича? Естественно. 
– А в приборе его методики не использовались? 
– А-ай, – отмахнулся Салават. – У Старика энергетика, как у термоядерного реактора, он больного почище напалма накрывает. Какие тут приборы? Какие методики? И близко не стояло! 
– Может быть, попытаться спросить его мнение? 
– Зачем? – моментально набычился Гупвар. – Вот же, прибор есть. Можешь его посмотреть, потрогать, понюхать. Лизнуть можешь, если охота имеется. Чего еще надо? На себе попробовать? Так он клинические испытания прошел. 
– Ты чего хочешь, Салават? – ехидно поинтересовался я. – Прочитать заметку на пять строк, что в вашей больнице разработали желтенький ящичек для астматиков? Твои циферки с числом проводов и количеством процентов никому ничего не скажут. Людям нужен ориентир, точка отсчета. Они знают Нечаева. Если ты напишешь, «Восемьдесят три, и пятьдесят семь сотых процента» – этого не поймет никто. А вот слова «Лечит лучше Нечаева!» проймут любого дурака. Или хотя бы «Как Нечаев!» А еще лучше – получить его мнение. Пусть скажет хоть что-нибудь. Похвалит – пишем «Нечаев признает превосходство!»; ругает – заявляем «Нечаев боится конкуренции!» Главное, приплести громкое имя и услышать хоть одно слово – остальное приврем. Вот тогда уже будет громкий и объемный материал, а не жалкий лепет в духе «Октябренок подобрал выпавшего птенчика». Тебе нужна статья или нет?! 
– Ладно, будет тебе Старик, – угрюмо согласился Гупвар, налил себе стопку, выпил, потом придвинул телефон, быстро набрал номер. – Алло! Дмитрия Михайловича можно к телефону? Да. Хорошо, жду. – Салават кивнул и быстро протянул мне трубку. – Сейчас подойдет. 
На том конце провода кто-то тихонько пел под гитару. Мотив показался знакомым, но разобрать его точно я не успел: послышался стук, тихий свист и чуть хрипловатый голос произнес: 
– Я вас слушаю. 
– Здравствуйте, это Стайкин, Сергей Александрович, газета «Час Пик», отдел социальных проблем. Мы готовим материал о новом приборе, излечивающим от астмы, и хотели бы узнать ваше мнение. Мы не могли бы встретиться? 
– Приборе? – в трубке недоверчиво хмыкнули. – Даже интересно. И когда вы хотите подъехать? 
– Если можно, завтра. 
– За-автра, – протянул собеседник и смолк надолго. Прошло не меньше минуты, прежде чем он предложил: – В двенадцать тридцать вам удобно? 
– Да, вполне. 
– Тогда буду ждать, – и Дмитрий Михайлович повесил трубку. 
– О-о, черт! Я же адреса не спросил! 
– Ничего, я тебя отвезу, – утешил Салават. – Во сколько? 
– В полпервого. 
– Нормально, как раз сменюсь. – Он опять наполнил стопки. – Давай допивать, а то сейчас Зина подойдет, неудобно девушку почти пустой бутылкой встречать. 
– Если девушка, – запротестовал я, – тогда мне хватит. 
– Ничего, ничего, – Салават налил стопку до краев. – С Зиной можно. 
– Вы всегда так работаете? – покосился я на опустевший «пузырь». 
– Больница наша сегодня не дежурит, тяжелых больных нет, – успокоил Салават. – Не бойся, не помрет никто от нашего маленького праздника. Давай, как говорят гусары: за баб-с! 

Глава 3

Глаза я продрал на жестком дерматиновом диване, и довольно долго не мог понять, где нахожусь. Во рту пересохло, по краям губ налипла вязкая противная слизь. Спасибо, хоть голова не болела. По счастью, на противоположной стене, прямо перед глазами, белела глянцевая фаянсовая раковина. Я встал, доковылял до нее, ополоснул лицо холодной водой, потом наклонился и сделал несколько глубоких глотков. Сознание немного прояснилось. 
– Ну, ты как? – спросил Салават. 
– Терпимо. А где Зина? 
– Еще в семь убежала. Она же на дежурстве. 
– А ты? 
– Положение заведующего отделением имеет некоторые преимущества. – Гупвар выдвинул ящик стола и достал непочатую бутылку «Смирноффа». – Будешь чуть-чуть? 
– Нам же ехать скоро, – я посмотрел на часы. – Ты не забыл? 
– Да тут рядом, минут пять. 
– Зачем рисковать? 
– Не будешь, значит? Ну, тогда, чур, ты за рулем, – и он щедро плеснул себе полный стакан. 
– Откуда у тебя здесь такие запасы? 
– От излишне нервных пациентов. – Он выпил, налил себе еще и откинулся на спинку кресла. – Тут один мой приятель с другом по берегу Невы прогуливался, около сфинксов, и вдруг увидел как в холодных, свинцовых волнах реки тонет прекрасная девушка. И бросился он в воду, и спас ее от неминуемой гибели. 
– Прямо рыцарь круглого стола. 
– Это еще не все. Девица-то, естественно, мокрая до нитки. Ну, а благородный мой знакомый живет на Десятой линии. Вот и пригласил он ее согреться. А пока одежда сохла, благонравная девица щедро расплатилась со спасителем всеми способами, какие только способно породить мужское воображение. 
– Это был честный поступок с ее стороны. 
– Безусловно. Ну, а когда все физиологические потребности знакомого оказались удовлетворены, он перешел к интеллектуальному общению и спросил, какого черта она в реку полезла? А прекрасная незнакомка и заявляет: «СПИДом я, оказывается, заразилась, и свет мне стал не мил…» Бедный Шурик три дня в этом кабинете водку жрал и просил анализы сделать. Насилу удалось вдолбить, что СПИД выявляется минимум через месяц после заражения, а то и года через полтора. 
– Он ее после этого не убил? 
– Хотел. Не получилось. Девчонка призналась, что пошутила. Настроение у нее хорошее было после чудесного спасения, вот и разюморилась. Так что пришлось красотке опять компенсировать Шурику моральный ущерб всеми способами, которые только способно породить больное мужское воображение. 
– А дальше? – заинтересовался я, подозревая, что так просто эта история не кончилась. 
– Они поссорились, девчонка разозлилась и сказала, будто и вправду больна. 
– А он? 
– Сгреб ее в охапку, приволок ко мне, а потом неделю водку тут жрал, ожидая результатов анализов. 
– Отрицательные? 
– Ага. Схватил он бумажку и помчался ей морду бить. 
– …всеми способами, которые только способно породить извращенное мужское воображение, – нараспев процитировал я. – Угадал? 
– Само собой. А потом они опять поссорились. – Салават решительно выпил и закончил: – А две недели назад эти психи решили пожениться. Представляешь, сколько водки у меня тут накопится? Меня, кстати, в свидетели зовут. 
– А на самом деле, – вспомнил я, – какого черта она в Неву сиганула? 
– К воде захотела спуститься. Нижние ступеньки мокрые, илистые, скользкие. Вот она и нырнула. Ударилась головой, хлебнула воды, испугалась, заорала, забарахталась. А тут и спаситель доблестный нашелся. – Салават взглянул на часы и заторопился: – Двенадцатый час уже. Прибор надо прихватить, пусть Старик полюбуется. 
Вот уж не ожидал, что сам Нечаев живет в обычной блочной пятиэтажке за Кировским райсоветом. Гупвар уверенно поднялся на третий этаж, позвонил в угловую квартиру и отодвинулся в сторону, уступая мне место у двери. – Кто там? – спросил уже знакомый, чуть хрипловатый голос. 
– Сергей Стайкин, из «Часа Пик». 
Громко щелкнул замок, дверь отворилась. Невысокий – по плечо, – но крепко сбитый, коренастый дедок деревенского вида отступил в коридор, пропуская нас внутрь. На Дмитрии Михайловиче красовались овчинная душегрейка поверх майки с надписью «Зенит-чемпион», шелковые зеленые шаровары и огромные шлепанцы на босу ногу. Положенную старцу бороду заменяла давняя небритость, а в темных волосах отсутствовал всякий намек на седину. 
– Разуваться не надо, – предупредил он. – Проходите в комнату. 
Ничем особенным квартира известного лекаря не выделялась: обычные обои в золотистую елочку, полированная стенка, журнальный столик у окна, синтетический палас на полу. Вот разве что вытертые мягкие кресла и диван, похоже, не разбирались в спальный вариант, как это принято в нашем малогабаритном мире. 
Салават твердым шагом пересек комнату и поставил свой прибор на журнальный столик. 
– Сделал, значит? – полувопросительным тоном спросил Нечаев. 
– Сделал, – громко подтвердил Гупвар. 
– Железом, значит, лечить хочешь? 
– Шестьдесят процентов излечения, – гордо похвастался Салават. 
Хозяин перевел взгляд с прибора на него. 
– А я ведь могу вылечить любого… 
– Положим, не любого, – уточнил Гупвар. – Процентов девяносто восемь излечиваешь. 
– Согласись, это куда как больше половины. 
– Это как посмотреть… 
– А как ни смотри, мертвое железо лечить не может. Пожадился ты, Салават, душу свою тратить, присосками да проводками откупиться хочешь. 
– Я, – протянул Гупвар руки к Нечаеву, – одного из десяти вылечить могу, а он, – Салават указал на прибор, – шестерых. 
Про меня собеседники забыли начисто. Поначалу я хотел обратить на себя внимание, но потом передумал, втиснулся в уголок дивана и прикинулся пустотой. 
– Потому, что душу надо вкладывать, – повысил голос Нечаев. – Душу, а не руки! 
– У тебя талант, Старик, – мягко возразил Салават. – Его никакой учебой не заменишь. 
– А Гриша? – возмутился Нечаев. – А Леночка? А Эдик? 
– Какой Эдик, Старик?! – чуть не закричал Гупвар. – Я был твоим лучшим учеником! Я! Но даже у меня никогда в жизни не получится того, что получается у этой коробки с диодами! Твои хваленые ученики людей своим хвастовством гробят! Больные ведь за лечением не в поликлинику, они к ученикам великого Нечаева идут. И что? Вот этими руками я могу спасти от удушья каждого десятого. Кто из твоих подмастерьев способен хоть на это? 
– Они научатся. 
– Кого ты хочешь обмануть, Старик? Нет в них твоей искры, да и быть не может. Таких, как ты – один на миллиард. Как ты еще троих найдешь? Они может, и не подозревают о божьем даре. А может, шаманят где-то в джунглях Амазонки, и то в лучшем случае. Нет у тебя учеников, Старик, и быть не может. Один ты такой у нас, неповторимый. 
– Зависть в тебе кипит, Салават, зависть. Сам не смог, и других мараешь. Вот Лена моя, очень перспективная. Она еще вырастет, научится. 
– Да кому мне завидовать, Михалыч? – откровенно рассмеялся Гупвар. – Назови! 
– Ты зачем сюда пришел, Салават? – повысил голос Старик. – Говори, зачем пришел, и убирайся вон! 
– Да, я пришел, – кивнул Салават. – Я предлагаю тебе сказать людям одну вещь: признай, что ты излечивал больных с помощью прибора ППАС… 
Минуты две Дмитрий Михайлович просто молчал. Потом лицо его налилось краской, и он оглушительно заорал: 
– Во-он отсюда! 
– Хватит орать! – завопил в ответ Гупвар. – Ты подумай башкой, что после тебя людям останется?! Ученики эти сраные?! Да им только деньги хочется грести! Два процента излечения! Да от домашнего аквариума пользы больше [38] , а стоит он дешевле! 
– Вон из моего дома! 
– Не уйду! Ты славы хочешь, Старик? Давай я прибор твоим именем назову. 
– Думаешь, Салават, выкинуть тебя не смогу? Выметайся сам, пока пинков не наполучал. 
– Оглянись вокруг, Старик! – развел руками Гупвар. – Посмотри на эти стены, на этот дом. Разве принес твой талант сюда богатство? Ты ведь не за славу, не за баксы всегда старался. Ты людям здоровье дарил, ты о них думал, я же знаю. Сколько тебе еще осталось? Десять лет? Двадцать? Что после тебя останется? Школа Нечаева? Эти муромои с круглыми харями, которые с нищего последнюю шкуру снимут и пользы никакой не принесут? Оставь лучше этот прибор. Пусть он не моим, твоим будет, хочешь? – Салават с силой ударил кулаком в открытую ладонь. – Да живи ты вечно, Старик! Сколько астматиков ты вылечишь? Ну десять, ну, пятнадцать человек в день. Пусть полтысячи в год. Но ведь этих ящичков будут тысячи! Они будут стоять в каждой поликлинике. Тысячи больных каждый день, из которых половина выздоровеет после первого сеанса, а еще десять процентов – после пяти-шести. Даже твой талант, Старик, не сможет сотворить подобного. Ты сможешь только хвалить свою школу и позволишь кучке жуликов обирать больных. Тебе это нравится? Скажи, Михалыч, я прав? 
– Почему ты не захотел развиваться, Салават? – с неожиданной тоской спросил Старик. – У тебя ведь была искорка, была. 
– Потому, что тут не искорка, тут пламя нужно. Потому, что я кретин, и хочу лечить, а не зарабатывать на этом. Дай этой железке толчок в жизнь, Старик, и тогда окажется, что мы оба не зря старались. 
– Но ведь это не правда, Салават. 
– Правда? – неожиданно вскипел Гупвар. – Правда тебе нужна? Вот когда у твоей Леночки на сеансе ребенок задыхаться будет, вот тогда и вспомни про свою правду! И поцелуй ее в задницу! 
Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Старик раздраженно сплюнул, и принялся быстро бегать из угла в угол. Тапки мешали, и он со злобой зашвырнул их на антресоли. Поскольку самое интересное закончилось, я начал осторожно ворочаться в своем углу. Услышав поскрипывание, Дмитрий Михайлович остановился и вперился в меня отсутствующим взглядом. 
– Так как вы считаете, – вернулся я к теме разговора, – что можно сказать о новом приборе? 
    – Пишите, чего хотите, – махнул рукой старик и выскочил вон, хлопнув дверью не хуже Салавата. 
Безусловно, быть правдивым и объективным похвально, но, признайтесь честно, стали бы вы читать заметку «Разработан новый прибор»? А прошли бы мимо статьи «Старик Нечаев – жулик»? Спрашивается, почему я должен кропать информашку на полстраницы, которую, если и возьмут, то засунут в самый дальний, темный и пыльный угол толстого номера, когда есть возможность слепить материал для первой полосы? Вот только на счет «жульничества» мне стоило помалкивать, и поэтому опус назывался «Тайна кудесника Нечаева». Не бог весть что, но внимание привлекает. Отреагировал на мою статью только канал «НТВ». Скандалов летом мало, вот и вцепились в «жареный» материал. Сама Татьяна Кроль приезжала. Обаятельная, сучка, но хватка у нее – как у энцефалитного клеща. Как Старик устоял, ума не приложу. Мне легче, я морду кирпичом сделал, и повторял как попка-дурак: «Все факты предоставлю только на судебное заседание». А как раз в суд подавать Нечаев и не стал. Было что-то особенное в его отношении к Салавату – чувствовать я это чувствую, а выразить не могу. Наверное, не хватает квалификации. Таланта. 

Эпилог

Дмитрий Михайлович Нечаев погиб через месяц. Погиб глупо – споткнулся на лестнице и ударился головой о ступеньку. Перелом основания черепа. Шумели об этом много, репортажи делали, статьи писали. Половина журналистов заметила в его квартире прибор ППАС. А может, все заметили, но вот гадости про покойника рассказывать не решились. Начался новый виток скандала. 
Я в этой мерзости не участвовал, но поклонники Старика окрысились почему-то именно на меня: какие-то неврастенички несколько раз подлавливали в подъезде и плевали в лицо; дважды избивали неопознанные лица – били неумело, отделался парой синяков; а однажды некий ассенизатор надел мне на голову ведро… С этим самым… Как он ухитрился такую вонь через полгорода до моего дома довезти? Развелось самородков. 
Хорошо, свой «Мерс» я в первый же день спрятал в гараж – хоть фары и стекла не побили. 
Отвязались только месяца через два. 
Еще где-то через полгода в «Известиях» появилась весьма взвешенная и аргументированная статья, в которой некий А. Мишин доказывал, что прибором ППАС Нечаев пользоваться не мог. Мишин припомнил все – и то, что практиковал Дмитрий Михайлович почти тридцать лет, а прибору нет и пяти, и то, что эффективность прибора не идет ни в какое сравнение с результатами знаменитого лекаря. Увы, автор страдал излишней честностью и счел необходимым упомянуть про обнаруженный у Нечаева прибор, объяснив его существование чистой случайностью. Одна лишняя фраза, а впечатление от статьи уничтожила начисто. 
Аппарат ППАС из-за экономических неурядиц долго не выпускался, но сейчас в Китае налаживается его производство, и скоро он, наверное, действительно будет стоять в каждой поликлинике. 
Старика, вечная ему память, похоронили на Южном кладбище. У него на могиле очень долго лежали живые цветы. Теперь они появляются только в годовщину смерти. 
Вот, пожалуй, и все.